10 МАРТА – САФРОНОВА ОЛЬГА ИГОРЕВНА

 

Вместе с нами поздравляет

русская советская поэтесса и переводчица

Петровых Мария Сергеевна

Родилась 13(25) марта 1908г.

 

Домолчаться до стихов

 

Одно мне хочется сказать поэтам:

Умейте домолчаться до стихов.

Не пишется? Подумайте об этом,

Без оправданий, без обиняков.

Но, дознаваясь до жестокой сути

Жестокого молчанья своего,

О прямодушии не позабудьте,

И главное - не бойтесь ничего.

 

 

Звезда

 

Когда настанет мой черед,

И кровь зеленая замрет,

И затуманятся лучи -

Я прочеркну себя в ночи.

 

Спугнув молчанье сонных стран,

Я кану в жадный океан.

Он брызнет в небо и опять

Сомкнется, новой жертвы ждать.

 

О звездах память коротка:

Лишь чья-то крестится рука,

Да в небе след крутой дуги,

Да на воде дрожат круги.

 

А я, крутясь, прильну ко дну,

Соленой смерти отхлебну.

 

Но есть исход еще другой:

Не хватит сил лететь дугой,

Сорвусь и - оземь. В пышный снег.

И там раздавит человек.

 

Он не услышит тонкий стон,

Как песнь мою не слышал он.

Я кровь последнюю плесну

И, почерневшая, усну.

 

И не услышу ни толчков,

Ни человечьих страшных слов.

(А утром скажут про меня:

- Откуда эта головня?)

 

Но может быть еще одно

(О, если б это суждено):

Дрожать, сиять и петь всегда

Тебя, тебя, моя звезда!

 

 

* * *

А на чердак - попытайся один!

Здесь тишина всеобъемлющей пыли,

Сумрак, осевший среди паутин,

Там, где когда-то его позабыли.

 

От раскаленных горячечных крыш

Сладко и тошно душе до отказа.

Спит на стропилах летучая мышь,

Дремлет средь хлама садовая ваза.

 

Ваза разбита: но вижу на ней,

Не отводя восхищенного взгляда,-

Шествие полуодетых людей

С тяжкими гроздьями винограда.

 

Дальше - слежавшаяся темнота,

Ужасы, что накоплялись годами,

Дрема, и та, без названия,- та,

Что отовсюду следила за нами.

 

Нет, я туда подойти не смогу.

Кто-то оттуда крадется по стенке,

Прыгнул!.. Но я далеко,- я бегу,

Падаю и расшибаю коленки...

 

Помню и лес, и заросший овраг,-

Было куда изумлению деться.

Все - незабвенно, но ты, чердак,

Самый любимый свидетель детства.

 

 

* * *

Подумай, разве в этом дело,

Что ты судьбы не одолела,

Не воплотилась до конца,

Иль будто и не воплотилась,

Звездой падучею скатилась,

Пропав без вести, без венца?

Не верь, что ты в служеньи щедром

Развеялась, как пыль под ветром.

Не пыль - цветочная пыльца!

 

Не зря, не даром все прошло.

Не зря, не даром ты сгорела,

Коль сердца твоего тепло

Чужую боль превозмогло,

Чужое сердце отогрело.

Вообрази - тебя уж нет,

Как бы и вовсе не бывало,

Но светится твой тайный след

В иных сердцах... Иль это мало -

В живых сердцах оставить свет?

 

 

* * *

А ритмы, а рифмы неведомо откуда

Мне под руку лезут, и нету отбоя.

Звенит в голове от шмелиного гуда.

Как спьяну могу говорить про любое.

О чем же? О жизни, что длилась напрасно?

Не надо. Об этом уже надоело.

Уже надоело? Ну вот и прекрасно,

Я тоже о ней говорить не хотела.

И все же, и все-таки длится дорога,

О нет, не дорога - глухая тревога,

Смятенье, прислушиванье, озиранье,

О чем-то пытаешься вспомнить заране,

Терзается память и все же не может

Прорваться куда-то, покуда не дожит

Мой день...

 

 

* * *

Какой обильный снегопад в апреле,

Как трудно землю покидать зиме!

И вновь зима справляет новоселье,

И вновь деревья в снежной бахроме.

 

Под ярким солнцем блещет снег весенний.

Взгляни, как четко разлинован лес:

Высоких сосен правильные тени

По белизне легли наперерез.

 

Безмолвие страницы разграфленной

Как бы неволит что-то написать,

Но от моей ли немоты бессонной

Ты слова ждешь, раскрытая тетрадь!

 

А под вечер предстал передо мною

Весь в перечерках черновик живой,

Написанный осыпавшейся хвоей,

И веточками, и сухой листвой,

 

И шишками, и гарью паровозной,

Что ветром с полустанка нанесло,

А почерк — то веселый, то серьезный,

И подпись различаю и число.

 

Не скрыть врожденный дар — он слишком ярок,

Я только позавидовать могу,

Как, не страшась ошибок и помарок,

Весна стихи писала на снегу.

 

 

* * *

И вдруг возникает какой-то напев,

Как шмель неотвязный гудит, ошалев,

Как хмель отлетает, нет сил разорвать,

И волей-неволей откроешь тетрадь.

 

От счастья внезапного похолодею.

Кто понял, что белым стихом не владею?

Кто бросил мне этот спасательный круг?

Откуда-то рифмы сбегаются вдруг.

 

Их зря обесславил писатель великий

За то, что бледны, холодны, однолики,

Напрасно охаял он «кровь и любовь»,

И «камень и пламень», и вечное «вновь».

 

Не эти ль созвучья исполнены смысла,

Как некие сакраментальные числа?

А сколько других, что поддержит их честь!

Он, к счастью, ошибся,— созвучий не счесть.