Селезнева Ксения

с.Куйбышево

 

Записки из прошлого

 

Эта осень выдалась очень холодной. Дождь шёл, почти не переставая, а ветер продувал насквозь. Валентина Петровна медленно брела по лужам. Она с тревогой всматривалась в старые здания, как будто в них было то, что её ужасно пугало. Но в её  взгляде чувствовалось мужество и уверенность. Так бывает с людьми, которые прошли тяжелый путь, но все-таки перебороли свой страх. Да, с людьми, переборовшими свой страх, но не забывшими этих ощущений.

Женщина   остановилась перед одним из зданий. Это она – старая школа. Место, в котором Валентина Петровна, будучи еще молодой учительницей младших классов, встретилась лицом к лицу с самым ужасным в её жизни. Это была война…

Стоило старушке только зайти в школу, как сердце вздрогнуло, воспоминания нахлынули неудержимым потоком…

Вот он, её класс. Детки, такие ещё несмышленые и наивные, жадно ловящие каждое слово, каждый жест учителя. Вторая парта в первом ряду. За ней сидели брат и сестра Семёновы – самые любимые ученики Валентины Петровны. Катя и Миша (так звали этих детей) были самыми задорными, самыми активными и усердными, выделяясь среди своих сверстников. Семёновы играли в школьном театре. Не было ни одной постановки, в которой они не приняли бы участия.

Вот и тогда, в далеком декабре сорок второго, брат и сестра Семеновы играли главные роли в новогоднем спектакле. Валентина Петровна  была за кулисами и готовила декорации к следующей сцене. Вдруг в зал ворвались фашисты и стали хладнокровно расстреливать зрителей. Валентина Петровна оцепенела от страха и ужаса, но через мгновение в её голове мелькнула мысль, что она может спасти Катю и Мишу. Она пулей вылетела на сцену, схватила детей за руки и потащила за кулисы к запасному выходу. Им троим из всего зала удалось спастись…

Сердце Валентины Петровны страшно колотилось. По щекам старушки покатилась слеза, наполненная болью воспоминаний…

Вернувшись домой, Валентина Петровна согрелась кружкой горячего чая, села в своё старенькое скрипящее кресло, укрыла ноги теплым пледом и под тусклым светом настольной лампы начала разбирать пожелтевшие листы бумаги. Она снова и снова, тяжело вздыхая, перечитывала эти записки. Записки из прошлого.

Вдруг резкий звонок телефона  взорвал тишину. Валентина Петровна тяжело поднялась с кресла, подошла к тумбочке, раздумывая, кто бы мог вспомнить о ней поздним вечером, дрожащей рукой взяла трубку.

- Здравствуй, мама, - услышала она до боли родной голос.

- Ой, Андрюша, сыночек, как  же долго ты мне  не звонил! И от Олюшки, сестры твоей, давно вестей не было. Я уж соскучилась по вас, по внучатам. Неужто забыли обо мне?

-Нет-нет, мамуля, прости, времени не было. Ну, что ты плачешь? Не нужно за нас волноваться, у нас всё нормально. Расскажи лучше, чем занимаешься, как дела твои?

-Да что я, сынок? У меня всё по-прежнему. Вот в школу сегодня ходила, там всё как раньше, как в годы…

- Ну, мама! Опять ты про свою войну!!! – сорвался Андрей Сергеевич. – Тебе как ни позвони – всё время одно и то же: война, война!.. Надоела ты уже всем со своей войной! – резко выпалил сын. – Думаешь, почему тебе не звонит никто? Думаешь, времени нет? Да есть время, у всех есть! Просто слушать про твою войну никто уже не хочет!

  Глаза Валентины Петровны застелила пелена. Сердце бешено заколотилось и  вдруг будто провалилось куда-то. Голос сына продолжал кричать: «Сколько можно об этом говорить? Неужели забыть нельзя? Неужели обязательно всем про неё напоминать?..» Но мать уже плохо слышала эти жестокие слова…

…Шёл мелкий холодный дождь. Люди молча стояли над могилой. Андрей Сергеевич едва сдерживал слезы, а его сестра  Ольга рыдала, стоя на коленях у гроба…

После поминок Андрей Сергеевич зашёл в спальню матери. Сев в любимое старенькое кресло Валентины Петровны, он стал разбирать многочисленные пожелтевшие бумаги, лежавшие на столе. И вдруг его словно током пронзило - каждая из записок начиналась одинаково:  «Мои дорогие Андрюша и Оленька, пишу вам письмо и хочу рассказать о войне…» Андрей Сергеевич стал внимательно перечитывать эти записи, в которых мать смогла рассказать о войне то, что он не хотел слушать при встречах и по телефону: о гибели её любимых учеников и коллег от рук фашистов, о страхе и ужасе при мысли о смерти, о боли и переживании за судьбу мужа и двух братьев, которых так и не дождалась с фронта…  И в конце каждой записки были слова: «Не забывайте, как ужасна война!»

Андрей Сергеевич вдруг понял, что, пройдя через страшные военные испытания, мать его не смогла перенести той боли непонимания и равнодушия, которую причинил он, её собственный сын.

 

 

Трегубов Эдуард

с. Покровское

 

Обратная сторона письма

 

«…Скоро придётся есть землю. Я боюсь оставлять маму одну, ей становится всё хуже, и если морозы не отступят, то мы точно замёрзнем», - дрожа от холода, писала Оля.

Блокадный Ленинград, закованный в стальные цепи суровой зимы, мёрз. Изнурённый город медленно погружался в ночь, и в сумраке тонуло всё: пустынные улицы, обглоданные деревья, серые сугробы…

Кажется, всё смирилось и с молчаливым согласием подчинилось ночи. Одна Оля не сдавалась, ведь ей нужно дописать письмо. Огрызок карандаша дрожал в её руках, она торопилась, делала ошибки, но писала. Писала, стоя на коленях, потому что ни стола, ни стульев не было – остался один пепел, ещё не успевший окончательно остыть.

Клок бумажки елозил по полу, и Оле приходилось горбиться, наклоняться, щуриться, но писать. В полутьме строчки наезжали друг на дружку, перемешивались, а буковки клубились, прижимались, словно искали тепла в холодном городе, обнимались, будто желая согреть себя. Оля прикрыла глаза, шмыгнула носом и запрокинула голову вверх. Девочка представила, как она сама теряется меж строк, и ей наконец-то тепло.

«Дорогой папочка! Как у тебя дела? Как ты воюешь? Пишет тебе Оля. Надеюсь, ты ответишь мне. Буду ждать твоего письма», - выводила девочка кривые буковки.

Дальше она остановилась, задумалась и застыла. Оленька решила писать только правду, потому что мама учила: врать плохо. Но почему-то от этой правды детское сердечко сжималось. Оля чувствовала, как с каждым мгновением у неё остаётся всё меньше сил. Затупившийся кончик карандаша слился с бумагой, её рука пристала к грифелю, и она ощутила себя одним целым, одной сущностью: она, карандаш и бумага. И слова.

Оля писала наугад, потому что уже ничего не чувствовала. Голод и холод прогрызли её изнутри, подступили к душе, и маленькая Оленька отчаянно боролась за свою жизнь, чтобы дописать письмо и отправить его отцу на фронт. Она писала правду и даже не плакала: когда-то голубенькие глазки стали серыми, зима и война заморозили в ней слёзы, и те застыли льдинками  и больно кололи, но она терпела.

«В Ленинграде стало совсем холодно. Стульев дома больше нет, мы всё сожгли, закончились спички. Мама заболела. - Оля повернула голову в сторону комнаты мамы. Оттуда раздался удушающий хриплый кашель. Девочка вздрогнула и дописала. – Сильно заболела. Она целый день лежит на полу и не встаёт. У неё лицо всё в красных пятнах. Мне страшно. У меня совсем нет сил. Я боюсь за маму. У нас разбито окно. Дует холодный ветер».

Оля продолжала писать. Чем дольше она писала, тем труднее становилось думать. Казалось, холод овладевал её маленькой душой.

«Неделю назад пришло какое-то письмо… Мама сказала, что это «похоронка» и что дяди Валика больше нет. А я думаю, что дядя Валик просто куда-то уехал, и он есть, только не здесь. Папа, может и ты уедешь? К нам.

Надя пропала. Она ушла позавчера. Она сказала, что принесёт хлеба. Ещё она сказала, что когда вернётся, то мы вместе напишем тебе письмо. Мама всё время плачет. Я боюсь, если морозы не отступят, то мы точно замёрзнем. Пол холодный, на нём сидеть очень холодно… И спать холодно. Сегодня ночью мне снился ты, как ты вернулся, и мы такие счастливые, и Надя вернулась, и дядя Валик приехал, и мама больше не плачет и не болеет!..

Папа, когда ты приедешь? Я мечтаю дождаться тебя, потому что по холоду ждать очень тяжело. Но я жду. Папа, не бросай нас с мамой! Папа, победи фашистов и возвращайся скорее! Приезжай, я соскучилась!

Пока. Жду ответа.

С любовью, Оля»

Оля кончила писать, но на душе легче не стало. Напротив, холод схватил её, потянул за волосы, защипал щёки, и злой ветер ворвался в комнату.

 Где-то вдали, в печальном сумраке, слышались глухие взрывы. Блокадный Ленинград, захлёбываясь в ночи, отчаянно боролся за жизнь. Грозный город протянул свои руки, обнял всех жителей, крепко стиснул свои объятия и терпел.

Оля с беспокойством прислушивалась к взрывам. Ей было страшно, что Ленинград не сдержит своих страшных объятий и задушит жителей, или наоборот, разорвёт руки, и ворвутся фашисты.

Она представляла, что это вовсе не взрывы, а радостные фейерверки, и папа уже едет, и Надя смеётся рядом с засохшей коркой хлеба в руках, и мама занавешивает разбитое окно, и ветер больше не дует…

Оля сложила письмо. «Завтра нужно отправлять», - решила она и вспомнила, как мама прочитала какую-то «похоронку» и заплакала, как плакала и тётя Маша, когда получила такое же письмо. Оля быстро перечитала своё письмо. Оно показалось ей грустным.

«Папа будет плакать, - подумала она. – Нельзя, чтобы папа плакал, а то ему плохо будет. Вдруг он тоже заболеет? Холодно ведь, плакать нельзя…»

Оля легла она пол и закрыла глаза. Письмо лежало рядом с ней, но письму не холодно. Оленька не могла уснуть. Тяжёлое чувство терзало её. Кашель мамы становился всё тише и тяжелее, война била всё сильнее, а дни с пропажи Нади летели всё быстрее. Оля боялась однажды проснуться и не услышать, как кашляет мама. Она не хотела оставаться совсем одна в промёрзшей квартире с выбитыми стёклами. Ей оставалось только днями напролёт смотреть в разбитое окно, на далёкие звёзды, на мёртвую луну…

«Я не хочу, чтобы папа плакал…» - прошептала Оленька и сжала слабые кулачки.

Ей представилось, как папа воюет, бьёт фашиста, сражается, и тут ему приходит её письмо… Чего хочет Оля? Нет, она не хочет правды. Она просто хочет, чтобы папа не плакал. И был счастливым. Оленька думала не о себе, а о папе. «Папа будет переживать», - думала Оля, и её детское сердечко сжалось. В груди заныло. Оля ещё раз взглянула на своё правдивое письмо и не захотела, чтобы оно дошло.

Папа всё поймёт. Поймёт, как тяжело больна мама, что дядя Валик уехал, Надя не вернулась, а Оле холодно. Поймёт, что морозы не отступят. Поймёт, как тиха и кротка Оленька, как маленькая девочка смирилась с ожиданием.  И папу обуяет злость, страх и отчаяние, он закричит от безысходности, станет рвать волосы на голове, и жить ему станет невыносимо.

Оля задрожала, но на этот раз не от холода. Ей знакомо это тягостное чувство, чувство немой безысходности и отчаяния, чувство безмолвного ожидания, чувство липкое и тягучее, как смола, чувство, притупляющее боль.

Оленька не хотела, чтобы папа узнал это чувство, но он поймёт всё сквозь письмо, сквозь строки, почувствует, как Оленьке плохо и больно, как она застывает в ожидании, просто ждёт, когда лёд покроет её всю, как она сдастся, как утонет во мраке мёртвого города, последний раз посмотрев в окошко.

Он на войне, а Оленька - в Ленинграде. И ему никак не приехать к ней, никак не спасти.

Оля повернулась и взглянула в окно. Льдинки в её глазах растаяли, и покатились мутные талые слёзы. Она не понимала, почему такая правда заставляет её плакать. Оля смотрела на мутное небо, и сегодня не было звёзд. Небо совсем серое, как её глаза, с неба, как с её глаз, падают снежинки – застывшие слёзы природы.

Оля согнулась над письмом, и её слёзы, срываясь с щёк, разбивались о бумагу. Буковки, выведенные карандашом, плавились под натиском слёз. Оленька плакала и смывала слезами лист, умывала письмо. Заледеневшие детские пальчики принялись аккуратно тереть клочок бумаги, и скоро всё размазалось.

Оля перевернула своё «растаявшее» письмо и решила написать новое. Она подышала на ладошки, размяла их и долго-долго тёрла пальцы меж собой.

Вскоре в серой ленинградской ночи было написано новое письмо. Так Оля солгала первый и последний раз в своей жизни. Она писала, и её рука тряслась. Она не знала, кого пыталась обмануть: папу, себя или истощённый город, потерявший надежду на спасение. Одно Оля точно понимала: когда папа прочтёт это письмо, то на душе ему станет легче… Он будет бить немца, зная, что его ждёт семья и Оленька.

«Дорогой папочка! Как у тебя дела? Как ты воюешь? Пишет тебе Оля. Надеюсь, ты ответишь мне. Буду ждать твоего письма. - Оля решила начало оставить таким же. - В Ленинграде холодно, но мы терпим. Надя говорит, что морозы скоро отступят. У нас остались пару спичек и стул.  Мама заболела и плохо чувствует себя. Но мама передаёт тебе привет. Ещё мама говорит, что она выздоровеет (Надя тоже так говорит). Мы с Надей скучаем по тебе. Дядя Валик долго не пишет нам, но Надя сказала, что его письма просто не доходят. Сухари заканчиваются, но мы держимся. Надя пообещала мне, что обязательно что-нибудь придумает.

Пока, папа! Победи, пожалуйста, фашиста и возвращайся скорее. Я очень жду тебя!

С любовью, Оля»

Оля сложила письмо в треугольник, подписала его и легла. Ей казалось, что последнее своё тепло она отдала письму, папе... Плечи её дрожали, а из глаз по-прежнему текли холодные слёзы. Она прижала к себе письмо, боясь замочить его. Она лежала на полу, смотрела в потолок и знала, что Надя была неправа и что морозы точно не отступят, потому что на дворе стоял январь.

***

Следующим днём Оля отправила письмо отцу. Целых два часа она добиралась до почтового пункта, прячась от бомб в подъездах. Жалостливый Ленинград прикрывал её своей могучей рукой от летящих снарядов и осколков. Вернувшись домой, она без сил упала на пол. Тепло в Оленьке кончилось. Морозы всё-таки не отступили. Она ещё несколько дней неподвижно лежала на полу и, плача талыми льдинками, улыбалась самой себе. Оленька знала, что вряд ли ей придётся прочесть весточку от папы.

 

 

Кондрашова Ирина Петровна

с. Николаевка

 

Эхо войны

 

Ничто в этот летний предполуденный час не предвещало беды. Солнце, как и полагается светилу, щедро делилось теплом. Ещё немного времени, и можно бежать на речку. А пока местная детвора толпилась у дома Москалей. Недавно к ним на лето приехали внучки: четырнадцатилетняя Таня и трехлетняя Иришка. Симпатичная открытая Таня притягивала пацанов как магнитом, а Иришка была, так сказать, в нагрузку -  пока бабушка была на работе, малышка находилась под присмотром сестры. Показавшихся у калитки девчонок сразу ввели в курс дела: «Пойдём в гору, там, на дне балки колодец, очень вкусная вода. Вы с нами?» Ну, кто же устоит от такого предложения? На холм взбирались шумно, поднимая облака пыли и пугая стрекочущих в траве кузнечиков.

Возле оврага сбавили прыть, пришлось уступить дорогу хуторскому стаду. Коров не боялись, а вот быка Мишку остерегались даже опытные пастухи. Спуск к заветному колодцу был не из лёгких. Не для мальчишек, конечно, а для трёхлетней Иришки. Пришлось подросткам малышку по очереди нести на закорках.

Изрядно уставшая детвора добралась до заветной цели. Как же вкусна была студёная водица! Напившись до ломоты в зубах и умыв лица, ребята присели отдохнуть. Таня, старшая сестра Иришки, с интересом смотрела на подобие колодца, выложенного руками  пастухов. Эта запруда разрушалась во время вешнего половодья и обильных дождей, но с завидным постоянством восстанавливалась жителями хутора. Родник, переполняя каменную преграду, растекался по дну оврага, образуя оазис с ярко-зелёной травой, и был пристанищем лягушек, стрекоз и похожих на цветы льна голубокрылых мотыльков. Мальчишки, довольные, что вызвали у девчонок столько восторга, предложили новую идею: Впечатлять так впечатлять!

«А давайте обратно пойдём через карьер?!»

Сказано – сделано. Сделав небольшой крюк, ватага приблизилась к участку, где местный кирпичный завод добывал глину, сырьё для своего производства. В том далёком 1968 году ох, как нужны были стройматериалы. «Глыныще» - называли хуторяне карьер.

Солнце подошло к зениту и работники карьера ушли на обеденный перерыв, оставив экскаватор и инструменты тоже отдохнуть.

Редкий мальчишка не воспользовался бы случаем рассмотреть вблизи глинодобывающую технику. Именно любознательные мальчишки и увидели в толще глиняного отвала зияющий бок снаряда, пролежавшего в земле более 20 лет, с времён боёв, когда хутор был линией Миус-фронта.

Как могло такое случиться, что ковш экскаватора, оголив взрывоопасную находку, не задел боевых частей? Тракторист, уехавший на часок домой, не подозревал, как он был близок к смерти.

«Не судьба, или Бог сохраныв», - говорили после  хуторяне в адрес рабочих карьера.

Мальчишки конечно помнили рассказы взрослых о снарядах, несущих смерть, но любопытство взяло верх. Освободив из глиняного плена находку, ребята потащили её с собой.

Чтобы ускорить шаг, было несколько причин: во-первых, на перерыв придёт мама, она не только накормит, но и проверит, как её чадо справилось со своими обязанностями, а во-вторых хотели поскорее «бомбануть» свою находку - разжечь костёр и бросить снаряд в огонь.

Мальчишеская соображалка не смогла до конца оценить всю степень опасности этой затеи. Всё казалось просто: будет много шума, а значит весело и много разговоров: «Герои…»

Бомбу спрятали в зарослях терновника у пологого участка балки. И разбежались по домам, сговорившись собраться через часик, ну или кого как мамка отпустит, но обязательно всем составом. Ушли домой и девчонки. Таня надеялась, что с работы уже вернулась бабушка, и её обязанности няньки на этом закончатся, но дом был закрыт, двор пуст, а малышку надо было накормить и уложить спать. Искренне веря, что пацаны выполнят условия договора: «Соберёмся все – тогда рванём!», - Таня принялась обихаживать сестру. Утомлённая долгим путешествием Иришка капризничала, плохо ела, а самое главное – не хотела засыпать. И лишь час спустя, убедившись, что сестрёнка спит, Таня стала пробираться к выходу, сетуя, что капризы «малой» станут задержкой общего сбора.

И тут, как гром среди ясного неба, раздался  взрыв!

Задрожали оконные стёкла, залаяли собаки. Люди выбегали на улицу и передавали друг другу страшную новость: «Диты пидорвалысь!»

Таня замерла у калитки, с ужасом смотрела на уличную суету. С грохотом, спешно уезжали одна за другой запряженые лошадьми брички. Площадку возле бригадной конторы заполнили плачущие в голос женщины. И первая мысль Танюшки: «Ах, не дождались, пацаны, пацаны!» - уже не казалась правильной. Девочка поняла – случилась беда.

 

О том, что случилось беда, бабушка Мотя, бессменный повар на полевом стане, почувствовала сердцем. Всегда аккуратная и привыкшая доводить своё дело до конца, на этот раз нарушила все свои правила. Грохот рвущихся снарядов она бы не спутала ни с какими другими звуками. Два года жила в оккупированной деревне. Главное, механизаторы поели и уже успели разойтись по своим рабочим местам, а посуда подождёт до утра.

Матрена побежала домой. Тревога за детей гнала уже довольно пожилую женщину все быстрее и быстрее. Тапки предательски падали с ног, и, бросив их в густой стерне, она не чувствовала боли от сухой травы и остатков скошенных колосьев. Жару поддал скакавший на лошади объездчик Семён: «Максымовна, там дитэй побыло, вашых тоже з нымы бачылы. На балки, биля тэрна».

Замирая от страха, Матрёна бежала... домой. Не на балку. Почему? Казалось бы, после таких вестей логично было бы оказаться там, где произошёл взрыв. Но ноги сами принесли ко двору. Увидев оцепеневшую у калитки Таню, Матрёна, чувствуя, как тает в груди ледяной ком, на подкашивающихся ногах еле прошла эти несколько шагов и молча прижала внучку к груди.

«Сэрцэ прывыло», - говорила бабушка Матрена, неоднократно пересказывая эту трагедию, -«Оцэ Ирынка своими капрызамы вдэржала Таню вдома. Ны прыйшло горэ у наш двир!»

Мальчишеская глупость привела к трагедии: смерть унесла жизни двух подростков, третий – Ленька Бондарь остался жить инвалидом. А вот девчонок видимо, сам Господь Бог уберёг: удержал дома, чтобы они остались живы, рожали сыновей, заботились о внуках.

Много лет с тех пор прошло, но хуторяне всегда с сочувствием и состраданием смотрели на пастуха Лёху, у которого пустой рукав пиджака всегда был заправлен в карман за ненадобностью, как горькое напоминание: «Эхо войны!»

 

 

Сафронова Ольга Игоревна

г. Таганрог

 

ГДЕ-ТО ВОЙНА…

(поэтические хроники)

 

Февраль 2022г.

Моим родным в Украине

 

Считаете, что я вас предала.

И я для вас не то, чтоб умерла,

Но стала той противной стороной,

Что ваш мирок разрушила войной

 

Теперь сидите в тишине квартир,

Клянёте ненавистный «русский мир»

За то, что к вам домой пришла беда,

И под обстрелом ваши города.

 

Эх, милые, да это ли война?

Она вам только издали видна.

И не дай Бог, и не дай Бог для вас

Увидеть лик войны в недобрый час.

 

Пока сидите в тишине квартир,

За вас со смертью бьётся «русский мир».

А я молчу. И лишь шепчу сквозь тьму:

«Когда-нибудь поймёте что к чему…»

 

Мы встретимся, и я вас обниму.

 

Май 2022г. Тревога

 

И не дышится, и не пишется,

Лишь тревога всё кружит вороном.

Полетела бы быстрой птицею

Да на ту, на чужую строну.

 

Что есть силы бы ухватила бы

Из огня войны неразумных чад.

После – бережно опустила бы

В тишине, где выстрелы не звучат.

 

А была бы я зверем-ласкою –

Отыскала тропу безопасную,

Увела детёнышей милых,

Да в глубокой норе укрыла.

 

Но не зверь я, не птица быстрая…

В помощь мне – лишь молитва чистая:

Сохрани, Господь!

Научи их жить!

Вразуми понять,

Помоги любить.

 

Июль 2022г. В Таганроге.

 

Жаркое лето

В рокоте, стрекоте -

Где-то война…

 

Кормит и кормит

смерть человеками

Щедро она.

 

Жаркое лето…

С ревом ракеты

Бьют в города.

 

Страшно и рвано

Льётся с экрана

Чья-то беда.

 

Но со спокойной

Твёрдою волей

В душу глядят

 

Лица защитников,

Лица героев –

Наших солдат.

 

Август 2022. О терпении

 

Терпение тлеет под пеплом желаний,

Питаясь невидимым жаром надежд.

Терпение корчится от причитаний,

Оценок экспертов и мнений невежд.

 

Тугою струною натянуты нервы.

Терпение медленно крутит колки.

Натянет – отпустит…

Движений неверных

Не делает – пальцы тверды и легки.

 

Терпение, кто ты? Защита ли? Путы ли,

Что не отпускают, сбивая с пути?

А время всё нижет, всё вяжет минуты:

- Всё будет…

Всё – будет. Пока - потерпи.