Дорогие друзья, в этом году именинников вместе с нами будут поздравлять известные мастера поэтического слова. Надеюсь, получится интересно.

                                               С уважением, О.И.Сафронова

 

ПОЗДРАВЛЯЕМ ИМЕНИННИКОВ ФЕВРАЛЯ!

 

5 ФЕВРАЛЯ – МОРОЗОВА АЛЬБИНА ГЕОРГИЕВНА

Вместе с нами поздравляет

Добролюбов Николай Александрович – русский поэт, литературный критик, публицист, революционный демократ.

(Родился 5 февраля 1836г.)

 

Очарование

 

С душою мирной и спокойной

Гляжу на ясный божий мир

И нахожу порядок стройный,

Добра и правды светлый пир.

 

Нигде мой взгляд не примечает

Пороков, злобы, нищеты,

Весь мир в глазах моих сияет

В венце добра и красоты.

 

Все люди кажутся мне братья,

С прекрасной, любящей душой...

И я готов раскрыть объятья

Всему, что вижу пред собой...

 

Мне говорят, я вижу плохо,

Очки советуют носить.

Но я молю, напротив, бога,

Чтоб дал весь век мне так прожить.

 

 

* * *

Я желаю, чтоб мыслью бесплодной

Я томиться напрасно не мог,

Чтобы в речи прямой и свободной

Для неё был широкий исток.

 

 

* * *

Еще работы в жизни много,

Работы честной и святой.

Еще тернистая дорога

Не залегла передо мной.

 

Еще пристрастьем ни единым

Своей судьбы я не связал

И сердца полным господином

Против соблазнов устоял.

 

Я ваш, друзья, - хочу быть вашим

На труд и битву я готов, -

Лишь бы начать в союзе нашем

Живое дело вместо слов.

 

Но если нет, - моё презренье

Меня далёко оттолкнет

От тех кружков, где словопренье

Опять права свои возьмёт.

 

И сгибну ль я в тоске безумной,

Иль в мире с пошлостью людской, -

Всё лучше, чем заняться шумной,

Надменно-праздной болтовнёй.

 

Но знаю я, - дорога наша

Уж пилигримов новых ждёт,

И не минет святая чаша

Всех, кто её не оттолкнёт.

 

 

Бедняку

 

Горькой жалобой, речью тоскливой

Ты минуту отрады мне дал:

Я в отчизне моей терпеливой

Уж и жалоб давно не слыхал.

 

Точно в ночь средь кладбища глухого,

Я могильною тишью объят,

Только тени страдальцев, без слова,

Предо мной на могилах стоят...

 

Ропот твой безотрадно-унылый

Был воскресная песнь для меня;

Точно, плача над свежей могилой,

Жизни вопль в ней услышал вдруг я.

 

 

Благодетель

 

Был у меня незримый покровитель.

Всю жизнь мою его я не видал;

Но с детства убедил меня учитель,

Что он учиться мне незримо помогал,

Что награждал меня за прилежанье,

Наказывал за шалости и лень,

Что знал мои он мысли и желанья,

Что должен я ему молиться каждый день...

Молился я... Но сердце знать хотело

Того, кто втайне был так добр ко мне,

Кто освящал собой начало дела

И помогал свершить его вполне.

Однако тщетно я искал его увидеть

Иль встретить где-нибудь хоть след его прямой...

Но, подозрением боясь его обидеть,

Я верил всё, что он хранитель мой...

 

И, мысль о нём была мне утешеньем

В тревожном, пасмурном младенчестве моём.

Бессильный сам, я думал с наслажденьем,

Что сильный у меня хранитель есть во всём.

Прошли года невинности беспечной,

И горем жизни я испытан был.

Хранителя молил я с верою сердечной,

Чтоб он меня в страданьях подкрепил.

Но он не шёл... Когда же сердца раны

От времени уж стали заживать,

Сказали мне, что горестью нежданной

Хранитель мой хотел меня лишь испытать,

Что должен я к нему с любовью обратиться,

И счастье вновь в награду даст мне он.

Я сделал так... Но лишь успел склониться,

Как новым был ударом поражён.

Тогда пришло печальное сомненье:

Я звал далёкого хранителя к себе,

Чтоб доказал права свои на уваженье,

Чтоб сохранил меня во внутренней борьбе.

Напрасно... Он не шёл... Не внял он призыванью.

Я проклинал доверчивость свою...

Но до сих пор в тяжёлом ожиданьи

На жизненном пути недвижно я стою.

 

А прежде он хранил меня, хоть и незримо...

Быть может оттого, что был я глуп и слаб...

Теперь я сам могу итти неутомимо

И действовать - не как его покорный раб,

Не по его таинственным приказам,

Чрез сотни уст дошедшим до меня,

А как велит мне собственный мой разум;,

Как убежден я сам, при полном свете дня.

 

 

* * *

 

Бурного моря сердитые волны,

Что так влечёт меня к вам?

Я ведь не брошусь, отвагою полный,

Встречу свирепым валам?

 

Грудью могучею, сильной рукою

Не рассеку я волны;

Не поплыву я искать под грозою

Обетованной страны.

 

Край мой желанный, любимый мной свято.

Там, где волна улеглась,

Там, далеко, опускаясь куда-то,

Море уходит из глаз.

 

Мне не доплыть до страны той счастливой

Сквозь этих яростных волн...

Что же стою я, пловец боязливый,

Жадным желанием полн?

 

Так бы я кинулся в ярое море,

В бой бы с валами вступил.

Кажется, в этом бы самом просторе

Взял и отваги и сил.

 

 

Весна

 

Боже! Солнце, засияло,

Воды быстро потекли,

Время тёплое настало

И цветочки расцвели!

 

Жизнью, светом всюду веет,

Мысль о смерти далека.

И в душе идея зреет,

Поэтично-высока!

 

Так законов изученье

Свет и жар нам в сердце льёт

И свободное теченье

Нашей мысли придаёт.

 

Так в разумном вертограде

Правых английских судов

Расцветает, пользы ради,

Много нравственных цветов!..

 

Всем явлениям природы

Придавая смысл живой,

К солнцу правды и свободы

Возношусь я так весной!

 

 

Дорожная песня

 

Мчитесь, кони, ночью влажной.

Пой "Лучину", мой ямщик:

Этой жалобы протяжной

Так понятен мне язык!..

 

Ты и я, все наши братья,

Наши лучшие друзья,

Все узнали, без изъятья,

То, что так крушит тебя.

 

Пой, ямщик, твоя кручина

И во мне волнует кровь:

Ведь и мне мою лучину

Облила водой свекровь.

 

А то как было в избушке

Хорошо она зажглась!..

Бог простит моей старушке:

Тьма по сердцу ей пришлась.

 

Мчитесь, кони, ночью влажной,

Пой "Лучину", мой ямщик:

Этой жалобы протяжной

Так понятен мне язык!..

 

 

* * *

Жизнь мировую понять я старался,

Сердцем, как Гёте, на всё отозвался;

В роще, на бале, средь моря, меж скал

Высших эмблем и символов искал.

И наконец своего я добился:

Мир неразумный пред мной осмыслился

Вот прохожу я по вспаханной ниве;

Образ другой мне является вживе:

Вижу духовную ниву детей,

Семя приявшую добрых идей.

Реют над нивою птички живые:

Сердце так тешат надежды младые.

Вот к нам на лето летят журавли:

Образ пристрастия к благам земли.

По небу чистому тучки гуляют:

Чистое сердце так думы смущают.

Солнце блестит в голубых небесах:

Свет разливает наука в умах.

Солнце сокрылось за тёмною тучей:

Правду темнит дух неправды могучий...

Ветер ли веет: так умственный гений

Вихрем несётся живых откровений.

Ветру ли нету: то гении спят,

Точно эоловы арфы молчат.

Пыльную зелень дождём орошает:

Плач покаянный пороки смывает.

Виден подснежник над рыхлым снежком:

Первые грёзы о счастьи ином!

Бабочка резво порхнёт по цветам:

Так я душою порхать буду там!

Скрыта змея под прекрасным цветком:

Так есть злодеи с красивым лицом.

Тащит зерно муравей хлопотливый:

Вижу пример в нём себе я, ленивый.

Пёс караулит овец от волков:

Дворники так нас хранят от воров.

Вижу, коляску мчат кони вдали:

Власть то людей над скотами земли!

Звук балалайки донесся до слуха:

Вспомнил я тотчас гармонию духа.

 

 

10 ФЕВРАЛЯ – КУЧИН АЛЕКСАНДР ВАСИЛЬЕВИЧ

Вместе с нами поздравляет

Рыленков Николай Иванович – русский поэт, прозаик, переводчик

(Родился 2 февраля 1909г.)

 

Русская земля

 

От хребтов Кавказа до Урала,

Дальними дорогами пыля,

Ты не раз на бой сынов скликала,

Русская земля!

Прибавляли сил им в дни печали

Полноводных рек твоих струи,

И врагам обиды не прощали

Сыновья твои.

И всегда, цела и невредима,

Сыновей бессмертьем наделя,

Ты вставала из огня и дыма,

Русская земля!

О тебе в столетьях песни громки,

Вся ты как певучая струна!

И наследье предков мы, потомки,

Приняли сполна!

Вот опять ковыль дымится бурый,

Лёгкими кистями шевеля,

Вот опять ты в бой нас шлёшь под бурей,

Русская земля!

Что ж! Иль мы не русские солдаты,

Иль военный клич отцов забыт?

Не простим насильникам проклятым

Мы твоих обид!

Где б не шли, судьбой твоей хранимы,

Смерть за смерть врагам твоим суля, -

Мужеством твоим укреплены мы,

Русская земля.

Мы друзей скликаем поимённо,

Под огнём испытанных солдат,

И над ними русские знамёна

На ветру шумят!

Помяни ж героев, в битвах павших,

Осени знамёнами Кремля

Колыбель отцов и дедов наших,

Русская земля!

Прокляни отныне и навеки

Дрогнувших перед лицом врага, -

В дни, когда катили пламя реки,

Бросив берега.

И опять цела и невредима,

Сыновей бессмертьем наделяя,

Встанешь ты из пламени и дыма,

Русская земля!

1942

 

 

Кутузов в пути

 

Что значит слава полководца?

Давным-давно он славой сыт,

Но вновь у каждого колодца

Навзрыд Россия голосит!

Вновь у крутого перевала

Враги справляют торжество…

Не царь, а родина призвала

В годину трудную его!

Чтоб ни случилось, чтоб ни сталось -

Готов он долг исполнить свой…

И вот спешит, забыв про старость,

К полкам в карете почтовой.

Столбы мелькают верстовые,

Поют и плачут бубенцы…

О, кто дорог твоих, Россия,

Найдёт начала и концы!

Кто может вычислить на карте,

Как дух сынов твоих велик?

Ещё увидит Бонапарте

Твой гневный, твой суровый лик!

…Текучим зноем дня нагреты,

Дороги стелются, пыля.

И он глядит в окно кареты

На перелески и поля.

Гремит кареты грузный кузов.

Полям конца и края нет…

«…Спешит Кутузов бить французов!» -

Бородачи кричат вослед.

Деревня, мостик… У колодца

Журавль скрипучий и тугой

А сердце бьётся, сердце бьётся,

Как колокольчик под Лугой.

 

 

Первый снег

 

Серебряной звездой летит в ладони детство,

Мерцает и звенит, спеша уверить всех,

Что жить нам — не устать, глядеть — не наглядеться

На этот первый снег, на этот первый снег.

 

Распахнут твой платок, у ног лежит гребёнка,

Синицы за тобой следят из-под застрех.

А ты стоишь тиха, как тайный вздох ребёнка,

Как этот первый снег, как этот первый снег.

 

Мы встретились опять. К чему ж твоя тревога?

Немало впереди у нас дорог и вех.

Благодари судьбу у отчего порога

За этот первый снег, за этот первый снег.

 

 

В суровый час раздумья нас не троньте

 

В суровый час раздумья нас не троньте

И ни о чём не спрашивайте нас.

Молчанью научила нас на фронте

Смерть, что в глаза глядела нам не раз.

 

Она иное измеренье чувствам

Нам подсказала на пути крутом.

Вот почему нам кажутся кощунством

Расспросы близких о пережитом.

 

Нам было всё отпущено сверх меры:

Любовь, и гнев, и мужество в бою.

Теряли мы друзей, родных, но веры

Не потеряли в Родину свою.

 

Не вспоминайте ж дней тоски, не раньте

Случайным словом, вздохом невпопад.

Вы помните, как молчалив стал Данте,

Лишь в сновиденье посетивший ад.

 

 

Бой шёл всю ночь, а на рассвете

 

Бой шёл всю ночь, а на рассвете

Вступил в село наш батальон.

Спешили женщины и дети

Навстречу к нам со всех сторон.

 

Я на околице приметил

Одну девчонку, лет пяти.

Она в тени столетних вётел

Стояла прямо на пути.

 

Пока прошли за ротой рота,

Она не опустила глаз

И взглядом пристальным кого-то

Разыскивала среди нас.

 

Дрожал росой рассвет погожий

В её ресницах золотых:

Она на дочь мою похожей

Мне показалась в этот миг.

 

Казалось, все дороги мира

Сошлись к седой ветле, и я,

Себя не помня, крикнул: «Ира,

Мой птенчик, ласточка моя!»

 

Девчонка вздрогнула и, глядя

Колонне уходящей вслед:

«Меня зовут Марусей, дядя», —

Сказала тихо мне в ответ.

 

«Марусей? Ах, какая жалость!» —

И поднял на руки её.

Она к груди моей прижалась,

Дыханье слушала моё.

 

Я сбросил груз дорожных тягот

(Ну что же, Ира, не ревнуй!),

Всю нежность, что скопилась за год,

Вложил в отцовский поцелуй.

 

И по дорогам пропылённым

Вновь от села и до села

Шагал я дальше с батальоном,

Туда, где дочь меня ждала.

 

 

У любви серебряное горло

 

У любви серебряное горло,

Лебединый голос у любви…

Вижу — руки ты ко мне простёрла

И зовёшь… Не надо, не зови.

 

Дай забыться хоть на миг единый,

Снов моих заветных не тревожь.

Разве чем-нибудь на лебединый

Голос мой натруженный похож?

 

Разве ты не чувствуешь, что дымом

Я пропах у роковой черты?

Что с таким суровым, нелюдимым

Будешь делать, ласковая, ты?

 

Но опять мне в грохоте и вое

Голос твой звучит, как наяву:

— Ты такой мне стал дороже вдвое,

Я тебя такого и зову.

 

 

Слышишь, плачет иволга от счастья

 

Слышишь, плачет иволга от счастья

Где-то за рекой, в березняке.

Вновь кому-то с кем-то там встречаться

И бродить всю ночь рука в руке.

 

По лугам топтать густые травы,

На опушке разводить костры,

Знать, что тропки тайные лукавы,

Но молчать умеют до поры.

 

Ждать, что всё весна переиначит

В их судьбе у милых берегов…

Слышишь, иволга от счастья плачет!

Я и сам заплакать с ней готов.

 

 

Без громких слов, без ложной скромности

 

Без громких слов, без ложной скромности

Идут в мой стих

Простые радости и горести

Людей простых.

 

Меж ними лишних не окажется,

Здесь все друзья.

Они терпеть не станут ханжества,

Им лгать нельзя.

 

 

Сумерки зимние

 

Сумерки зимние,

Синие-синие.

Город в серебряном

Мареве инея.

 

От тишины ли,

От лёгкого ль холода

Сердце заныло

Так молодо-молодо.

 

Хочется выразить

Невыразимое…

Сумерки синие,

Сумерки зимние.

 

 

Февраль… Теплом дразнить он рад

 

Февраль… Теплом дразнить он рад,

И как не верить тут,

Когда щеглы весь день свистят,

Весну в поля зовут.

 

Ты ждал: расплачется зима,

Сжав снежный ком в горсти,

И вдруг такая кутерьма —

Пошла метель мести.

 

Метёт и день, метёт и два,

И нету ей конца.

Проложишь след едва-едва

К соседу до крыльца.

 

Сосед — охотник. Он всегда

Всё знает наперёд.

И коль соврёт, так не беда, —

Уж очень складно врёт.

 

У старика довольный вид,

Погоде не под стать.

— А что? Зима не зря спешит

Запас свой вытрясать.

 

Февраль не даст отсрочки ей,

Он медлить не привык…

И ты уж смотришь веселей,

Хоть знаешь — врёт старик.

 

Метель метёт, да как метёт, —

И свету не видать!

Но сердце верит, сердце ждёт,

И не устанет ждать.

 

А поутру, пораньше встав,

Ты улыбнёшься вдруг:

— А ведь старик, выходит, прав,

Всё улеглось вокруг.

 

Иль это длится сон? Но сна

Нет ни в одном глазу.

Так глубока и так ясна

За окнами лазурь.

 

Такой струится в душу свет,

И так им полон ты,

Что и в помине больше нет

Вчерашней маяты.

 

 

11 ФЕВРАЛЯ – НОЖКО ЮРИЙ НИКОЛАЕВИЧ

Вместе с нами поздравляет

Крылов Иван Андреевич – русский баснописец, публицист, издатель сатирико-просветительских журналов.

(Родился 13 февраля 1769г.)

 

 

Волк на псарне

 

Волк ночью, думая залезть в овчарню,

Попал на псарню.

Поднялся вдруг весь псарный двор.

Почуя серого так близко забияку,

Псы залились в хлевах и рвутся вон на драку;

Псари кричат: "Ахти, ребята, вор!"

И вмиг ворота на запор;

В минуту псарня стала адом.

Бегут: иной с дубьём,

Иной с ружьём.

"Огня! - кричат, - огня!"

Пришли с огнём.

Мой Волк сидит, прижавшись в угол задом.

Зубами щелкая и ощетиня шерсть,

Глазами, кажется, хотел бы всех он съесть;

Но, видя то, что тут не перед стадом

И что приходит наконец

Ему расчесться за овец, -

Пустился мой хитрец

В переговоры

И начал так: "Друзья! к чему весь этот шум?

Я, ваш старинный сват и кум,

Пришел мириться к вам, совсем не ради ссоры;

Забудем прошлое, уставим общий лад!

А я не только впредь не трону здешних стад,

Но сам за них с другими грызться рад

И волчьей клятвой утверждаю,

Что я..." - "Послушай-ка, сосед, -

Тут Ловчий* перервал в ответ: -

Ты сер, а я, приятель, сед,

И волчью вашу я давно натуру знаю;

А потому обычай мой:

С волками иначе не делать мировой,

Как снявши шкуру с них долой"

И тут же выпустил на Волка гончих стаю.

 

 * Ловчий - охотник, который управлял у помещика охотой с собаками. Здесь

под ловчим подразумевается великий русский полководец М. И. Кутузов. Волк -

Наполеон, который, вступив в 1812 году в Москву, скоро понял, что проиграл

войну, и запросил мира. Крылов написал эту басню в 1812 году и послал её в

армию Кутузову.

 

 

Пушки и Паруса

 

На корабле у Пушек с Парусами

Восстала страшная вражда.

Вот Пушки, выставясь из портов* вон носами,

Роптали так пред небесами:

"О боги! видано ль когда,

Чтобы ничтожное холстинное творенье

Равняться в пользах нам имело дерзновенье?

Что делают они во весь наш трудный путь?

Лишь только ветер станет дуть,

Они, надув спесиво грудь,

Как будто важного какого сану,

Несутся гоголем по Океану

И только чванятся; а мы - громим в боях!

Не нами ль царствует корабль наш на морях?

Не мы ль несём с собой повсюду смерть и страх?

Нет, не хотим жить боле с Парусами;

Со всеми мы без них управимся и сами,

Лети же, помоги, могущий нам Борей*,

И изорви в клочки их поскорей!"

Борей послушался - летит, дохнул, и вскоре

Насупилось и почернело море;

Покрылись тучею тяжёлой небеса;

Валы вздымаются и рушатся, как горы;

Гром оглушает слух; слепит блеск молнии взоры,

Борей ревёт и рвёт в лоскутья Паруса,

Не стало их, утихла непогода;

Но что ж? Корабль без Парусов

Игрушкой стал и ветров и валов,

И носится он в море, как колода;

А в первой встрече со врагом,

Который вдоль его всем бортом страшно грянул,

Корабль мой недвижим: стал скоро решетом,

И с Пушками, как ключ, он ко дну канул.

Держава всякая сильна,

Когда устроены в ней все премудро части:

Оружием - врагам она грозна,

А паруса - гражданские в ней власти.

 

* Порт - здесь: отверстие в борту судна для пушечных стволов.

* Борей - северо-восточный ветер.

 

 

Дерево

 

Увидя, что топор крестьянин нёс,

"Голубчик, - Деревцо сказало молодое, -

Пожалуй, выруби вокруг меня ты лес;

Я не могу расти в покое:

Ни солнца мне не виден свет,

Ни для корней моих простору нет,

Ни ветеркам вокруг меня свободы;

Такие надо мной он сплесть изволил своды!

Когда б не от него расти помеха мне,

Я в год бы сделалось красою сей стране,

И тенью бы моей покрылась вся долина;

А ныне тонко я, почти как хворостина".

Взялся крестьянин за топор,

И Дереву, как другу,

Он оказал услугу.

Вкруг Деревца большой очистился простор;

Но торжество его недолго было!

То солнцем Дерево печёт,

То градом, то дождем сечёт,

И ветром наконец то Деревцо сломило.

"Безумное! - ему сказала тут Змея, -

Не от тебя ль беда твоя?

Когда б, укрытое в лесу, ты возрастало,

Тебе б вредить ни зной, ни ветры не могли,

Тебя бы старые деревья берегли;

А если б некогда деревьев тех не стало,

И время их бы отошло,

Тогда, в свою чреду, ты столько б возросло.

Усилилось и укрепилось,

Что нынешней беды с тобой бы не случилось.

И бурю, может быть, ты б выдержать могло!"

 

 

Лев и Комар

 

Бессильному не смейся

И слабого обидеть не моги!

Мстят сильно иногда бессильные враги.

Так слишком на свою ты силу не надейся!

Послушай басню здесь о том,

Как больно Лев за спесь наказан Комаром

Вот что о том я слышал стороною:

Сухое к Комару явил презренье Лев:

Зло взяло Комара: обиды не стерпев,

Собрался, поднялся Комар на Льва войною.

Сам ратник*, сам трубач, пищит во всю гортань

И вызывает Льва на смертоносну брань.

Льву смех, но ваш Комар не шутит:

То с тылу, то в глаза, то в уши Льву он трубит!

И, место высмотрев и время улуча,

Орлом на Льва спустился

И Льву в крестец всем жалом впился.

Лев дрогнул и взмахнул хвостом на трубача.

Увертлив наш Комар, да он же и не трусит!

Льву сел на самый лоб и Львину кровь сосёт.

Лев голову крутит, Лев гривою трясёт.

Но наш герой своё несёт:

То в нос забьётся Льву, то в ухо Льва укусит.

Вздурился Лев,

Престрашный поднял рёв,

Скрежещет в ярости зубами,

И землю он дерёт когтями.

От рыка грозного окружный лес дрожит,

Страх обнял всех зверей; всё кроется, бежит:

Отколь у всех взялися ноги,

Как будто бы пришёл потоп или пожар!

И кто ж? - Комар

Наделал столько всем тревоги!

Рвался, метался Лев и, выбившись из сил,

О землю грянулся и миру запросил.

Насытил злость Комар; Льва жалует он миром:

Из Ахиллеса* вдруг становится Омиром*

И сам

Летит трубить свою победу по лесам.

 

* Ахиллес - легендарный герой Древней Греции, храбрый воин.

* Омир - Гомер, поэт Древней Греции, прославивший в своих песнях подвиги

героев.

* Ратник (старинное русское слово) - воин.

 

 

Гуси

 

Предлинной хворостиной

Мужик Гусей гнал в город продавать;

И, правду истинну сказать,

Не очень вежливо честил свой гурт гусиный:

На барыши спешил к базарному он дню

(А где до прибыли коснётся,

Не только там гусям, и людям достаётся).

Я мужика и не виню;

Но Гуси иначе об этом толковали

И, встретяся с прохожим на пути,

Вот как на мужика пеняли:

"Где можно нас, Гусей, несчастнее найти?

Мужик так нами помыкает

И нас, как будто бы простых Гусей, гоняет;

А этого не смыслит неуч сей,

Что он обязан нам почтеньем;

Что мы свой знатный род ведём от тех Гусей,

Которым некогда был должен Рим спасеньем*:

Там даже праздники им к честь учреждены!" -

"А вы хотите быть за что отличены?" -

Спросил прохожий их. "Да наши предки..." - "Знаю

И все читал; но ведать я желаю,

Вы сколько пользы принесли?" -

"Да наши предки Рим спасли!" -

"Все так, да вы что сделали такое?" -

"Мы? Ничего!" - "Так что ж и доброго в вас есть?

Оставьте предков вы в покое:

Им поделом была и честь,

А вы, друзья, лишь годны на жаркое".

Баснь эту можно бы и боле пояснить

Да чтоб гусей не раздразнить.

 

* "Которым некогда был должен Рим спасеньем" - Существует легенда о том,

что очень давно на Древний Рим напали враги. Ночью они тайно окружили город.

Гуси услышали приближение врага и своим криком предупредили об опасности.

 

 

Муравей

 

Какой-то Муравей был силы непомерной,

Какой не слыхано ни в древни времена;

Он даже (говорит его историк верный)

Мог поднимать больших ячменных два зерна!

Притом и в храбрости за чудо почитался:

Где б ни завидел червяка,

Тотчас в него впивался

И даже хаживал один на паука.

А тем вошел в такую славу

Он в муравейнике своём,

Что только и речей там было, что о нём.

Я лишние хвалы считаю за отраву;

Но этот Муравей был не такого нраву:

Он их любил,

Своим их чванством мерил

И всем им верил;

А ими наконец так голову набил,

Что вздумал в город показаться,

Чтоб силой там повеличаться.

На самый крупный с сеном воз

Он к мужику спесиво всполз

И въехал в город очень пышно.

Но, ах, какой для гордости удар!

Он думал, на него сбежится весь базар,

Как на пожар;

А про него совсем не слышно:

У всякого забота там своя

Мой Муравей то, взяв листок, потянет,

То припадёт он, то привстанет -

Никто не видит Муравья.

Уставши наконец тянуться, выправляться,

С досадою Барбосу он сказал,

Который у воза хозяйского лежал:

"Не правда ль, надобно признаться,

Что в городе у вас

Народ без толку и без глаз?

Возможно ль, что меня никто не примечает,

Как ни тянусь я целый час;

А кажется, у нас

Меня весь муравейник знает".

И со стыдом отправился домой.

Так думает иной

Затейник, Что он в подсолнечной* гремит,

А он - дивит

Свой только муравейник.

 

 * Подсолнечная - то, что находится под светом солнца, то есть земля, мир.

 

 

21 ФЕВРАЛЯ – ТРОФИМЕНКО ВАЛЕРИЙ ГРИГОРЬЕВИЧ

Вместе с нами поздравляет

Фёдоров Василий Дмитриевич – русский советский писатель и поэт, технолог

(Родился 23 февраля 1918г.)

 

 

* * *

А я когда-то думал,

Что седые

Не любят,

Не тоскуют,

Не грустят.

Я думал, что седые,

Как святые,

На женщин

И на девушек глядят.

 

Что кровь седых,

Гудевшая разбойно,

Как речка,

Напоившая луга,

Уже течёт

И плавно

И спокойно,

Не подмывая

В страсти берега.

 

Нет,

У седой реки

Все то же буйство,

Все та же быстрина

И глубина...

О, как меня подводит седина,

Не избавляя

От земного чувства!

 

 

* * *

В наше счастье

Веры больше нету.

Мне обидно,

Что в чужом краю

Принял я за чистую монету

Легкую привязанность твою.

 

И не то мне жаль,

Что, пламенея,

Я тебя и нежил и ласкал.

Жаль мне то,

Что, от тебя пьянея,

Я своей любимой

Не искал.

 

Поглядеть бы

На любовь-потерю,

Тронуть кудри

Ласковой рукой...

В мире есть такая.

Я не верю,

Чтобы в мире

Не было такой.

 

Может, поздно?

В муках угрызений

Сердце бьётся

В поисках порук.

В мире было столько

Потрясений,

Сколько было горестей...

А вдруг?..

 

Может быть,

В надежде тосковала,

Все ждала

И уставала ждать?..

Может, ей меня

Недоставало,

Чтобы жить

И в жизни устоять?..

 

Есть такая!

Каторжной работой

Сто каналов

К ней готов прорыть.

Если сердце

Бьётся для кого-то,

Значит, этот кто-то

Должен быть.

 

 

* * *

Все чаще, чаще падаю,

Все чаще грудь болит.

Уже вино не радует.

А только тяжелит.

 

Любил и пил запальчиво

И разгадал давно,

Что женщины обманчивы,

Как сладкое вино.

 

А жизнь была не гладенькой,

Не чистеньким кювет.

Уже кому-то дяденька,

Уже кому-то дед.

 

Здесь новые возможности.

Но горько между тем,

Поскольку к новой должности

Я не готов совсем.

 

 

* * *

До того,

Как средь множества прочих

На твоей появиться земле,

Мимо звёзд, набегавших из ночи,

На стальном я летел корабле.

 

Наши сроки межзвездные кратки:

Там минута - здесь жизнь.

Не таю,

Лишь на время одной пересадки

Забежал я на землю твою.

 

Забежал,

У огня отогрелся

И так многое сделать хотел,

Но в глаза я твои загляделся

И успеть

Ничего не успел.

 

А меня уже -

Ты ведь не слышишь -

Мой корабль отдохнувший зовёт;

Тише ветра,

Дыхания тише

Он сигналы свои подаёт.

 

И хочу я,

Согласно науке,

Чтобы ты уже с первого дня

Бесконечной

Последней разлуки

Улетевшим считала меня.

 

 

* * *

И мороз,

И снег бескрайний.

На стекле, прикрыв закат,

Зарождается из тайны

Белый,

Белый,

Белый сад.

 

Все бело,

Как в дни цветенья:

Ветви, листья и трава.

Нежные до изумленья

Зачинаются слова.

 

Слышу

Птичье щебетанье,

Вижу белых гроздьев дрожь.

Только знаю,

На свиданье

В этот сад

Ты не придешь.

 

 

* * *

Мой друг,

Вгоняй в строку,

Что отошло,

Что стало.

Мы на своем веку

Повидели немало.

 

Минула

Бед гора,

Минули муки встреч.

Пора, мой друг, пора

Других предостеречь.

 

 

* * *

Не бойтесь гневных,

Бойтесь добреньких;

Не бойтесь скорбных,

Бойтесь скорбненьких.

 

Несчастненькие

Им под стать.

Всегда с глазами смутно-красными,

Чтоб никому не помогать,

Они прикинутся несчастными.

 

Заметив

Слёзный блеск в зрачках,

Не доверяйте им

Ни чуточку...

Я, попадавший к ним на удочку,

Порвал все губы

На крючках.

 

 

* * *

Ни в благодушии ленивом,

Ни в блеске славы,

Ни в тени -

Поэт не может быть счастливым

В тревожные для мира дни.

 

Беря пророческую лиру,

Одно он помнит

Из всего,

Что всё несовершенство мира

Лежит на совести его.

 

 

* * *

Отдам народу

Сердце,

Руки,

Но только пусть не говорят,

Что я слуга народа...

Слуги

Всегда с хозяином хитрят.

 

 

Сердца

 

Все испытав,

Мы знаем сами,

Что в дни психических атак

Сердца, не занятые нами,

Не мешкая займет их враг,

Займёт, сводя все те же счеты,

Займёт, засядет,

Нас разя...

Сердца!

Да это же высоты,

Которых отдавать нельзя.

 

 

* * *

Счастливый

Я не нужен никому.

Счастливым быть

Мне стыдно одному.

 

Счастливый

Тяготеет к небесам,

К высоким звёздам,

Где легко и вольно.

Счастливые как боги,

А богам

Ни жалостно,

Ни горестно,

Ни больно.

 

Печали,

Огорченья,

Муки все

Я испытать душою

Не премину,

Как добрый врач,

Который на себе

Испытывает

Новую вакцину.

 

Как он, в бреду

Над страхом проплыву,

Над жаркой бездной

Чёрной лихорадки...

Еще угарный,

Потянусь к тетрадке,

Чтоб записать победное:

Живу!

 

А коль живу,

То, значит, и другой

Продолжит жизнь,

Переболев однажды.

Я нужен людям

Именно такой,

Каким на свете быть

Сумеет каждый.

 

 

22 ФЕВРАЛЯ – КОВЫЛИНА ЛИДИЯ ЛЕОНИДОВНА

Вместе с нами поздравляет

Джалиль Муса Мустафович - советский татарский поэт и журналист, военный корреспондент. Герой советского Союза (посмертно, 1956)

Родился 15 февраля 1906 года

 

От сердца

 

Лечу я в небо, полон думы страстной,

Сияньем солнца я хочу сиять.

Лучи у солнца отниму я властно,

На землю нашу возвращусь опять.

 

В пыль превращу я твёрдый камень горный,

Пыль - в цветники, где так сладка цветень.

Я разбиваю темень ночи чёрной,

Творю ничем не омрачённый день.

 

Я солнцу новый путь открыл за мглою,

Я побывал в гостях у синих звёзд,

Я небо сблизил и сдружил с землёю,

Я со вселенной поднимаюсь в рост.

 

Я для друзей прилежными руками

Взрастил жасмин. Огонь принёс врагу.

В союзе я со всеми бедняками,

И наш союз я свято берегу.

 

Сдвигаю горы с мыслью о народе,

И бурей чувств душа обновлена.

И песнею о сладостной свободе

Трепещет мной задетая струна.

 

Свободной песни, вдохновенной речи

Я зёрна рассыпаю, как посев.

Я смел, иду вперёд, расправив плечи,

Препятствия в пути преодолев.

 

Товарищи мои, нам страх неведом!

Одним порывом объединены,

Мы радуемся счастью и победам,

Нас тысячи, мы молодость страны.

 

 

Зимние стихи

 

Снег похож на белую бумагу.

Песню или стих писать начнём?

Солнце, наш поэт, познав отвагу,

Чертит по снегу пером-лучом.

 

Вот и зимний ветерок несётся.

Вьётся снег... Теки, строфа, теки!

Я смотрю на снег в сиянье солнца:

Это настоящие стихи!

 

Их читает лес, не уставая,

И кудрявые снега полей.

Ель поёт их - девушка лесная:

Видно, строчки полюбились ей.

 

Бархатное платье зеленеет,

И земли касается подол.

Солнце к ней любовью пламенеет:

Это я в его стихах прочёл.

 

Вот на лыжах, в свитере зелёном,

Ели молодой под стать вполне,

Наполняя лес весёлым звоном,

Девушка моя спешит ко мне.

 

Вот мелькнула, поднимаясь в гору,

Вот остановилась у ольхи,

Я смотрю на снег, дивлюсь узору...

Это настоящие стихи!

 

Солнце!

Мы горим одною страстью,

Мы с тобою счастливы сейчас.

Песня юной жизни, песня счастья

В сердце зарождается у нас.

 

 

Одинокий костёр

 

Ночной простор. Я жгу костер.

Вокруг туман, как море...

Я одинок - простой челнок,

Затерянный в просторе.

 

Горит бурьян. В густой туман

Он мечет сноп огнистый,

И смутный свет, минутный след,

Дрожит в пустыне мглистой...

 

То красный блеск, то яркий всплеск

Прорежет вдруг потёмки.

То погрущу, то посвищу,

То запою негромко...

 

Огонь, светящийся во мгле,

Заметят ли, найдут ли?

На звук, летящий по земле,

Ответят ли, придут ли?

 

 

Май

 

Ночь нас одарила первым тёплым ливнем,

Он унёс последний холод с мраком зимним,

Вся земля покрылась пёстрыми коврами,

Бархатной травою, яркими цветами.

 

Белая берёза распахнула почки:

Не стоять же голой в майские денёчки!

Босиком помчались мы под ветром мая.

Растянись на солнце, грейся, загорая!

 

 

Лес

 

Путь идёт через лес... Этой тропкой

В детстве бегал по ягоды я.

Мы уходим... Так будьте ж здоровы,

До свиданья, берёзки-друзья!

 

Сожалеть уже поздно, пожалуй,

Мы отлично дружили с тобой,

Старый лес! Мы влезали на сосны,

Отдыхали под елью любой.

 

Друг за дружкой со смехом гонялись,

Песни пели, уставши играть,

На серебряных ивах качались...

Как про это про всё рассказать!

 

Старый лес! Ты от летнего зноя

Охранял нас, как добрая мать,

Защищал нас ветвями от ветра

И от ливней умел укрывать.

 

Пел ты песни с мальчишками вместе

На зелёном своем языке...

Сбережем эти бодрые песни,

Чтобы не было места тоске.

 

Оперились птенцы молодые

Собираются в дальний полёт.

Ведь нельзя же в родительских гнездах

Оставаться им из году в год.

 

Сколько надо наук одолеть нам!

Сколько ждёт нас несделанных дел!

Для того ведь и созданы крылья,

Чтобы каждый из нас полетел.

 

 

Радость весны

 

Весна придет, улыбкой озаряя

Просторы зеленеющих полей.

Раскинет ветви роща молодая,

В саду рассыплет трели соловей.

 

Тогда пойдёшь ты по лесной дороге,

Взовьются две косы на ветерке.

Холодная роса обрызжет ноги,

И ты взгрустнёшь - твой милый вдалеке.

 

Я там, где поле в проволоке колючей,

Где свищет смерть по просекам лесным.

Скворцы и тут на небе кружат тучей,

Но эти с оперением стальным.

 

Тут бомбы рвутся, солнце застилая.

Тут слышен запах крови, но не роз.

Не от росы сыра трава густая,

От крови человеческой и слёз.

 

Сквозь дым за солнцем я слежу порою,

Крадется в сердце острая тоска.

Я волосы себе кроплю росою,

Поймав росинку в чашечке цветка.

 

Тогда я слышу аромат весенний,

Тогда душа цветением полна.

И ты стоишь с улыбкой в отдаленье,

Моя любимая, моя весна!

 

Враги пришли разбойною оравой.

Расстались мы, беда была близка.

Оружье сжав, иду я в бой кровавый

Развеять нечисть острием штыка.

 

И нет в душе желания сильнее,

И все мои мечтанья об одном --

Увидеться бы с милою моею,

Покончив с тёмным вражеским гнездом.

 

Как я б гордился, что от силы вражьей

Смог защитить родную и весну,-

Не будет солнце в копоти и саже,

И больше недруг не войдёт в страну.

 

Пройдя через стремнину огневую,

Я бы вернулся, чтоб в родном краю

Тебя увидеть и весну большую,

Спасенную от недруга в бою.

 

 

Песня девушки

 

Милый мой, радость жизни моей,

За отчизну уходит в поход.

Милый мой, солнце жизни моей,

Сердце друга с собой унесёт.

 

Я расстанусь с любимым моим,

Нелегко провожать на войну.

Пусть бои он пройдёт невредим

И в родную придёт сторону.

 

Весть о том, что и жду, и люблю,

Я джигиту пошлю своему.

Весть о том, что я жду и люблю,

Всех подарков дороже ему.

 

 

Платочек

 

Простились мы, и с вышитой каймою

Платок родные руки дали мне.

Подарок милой! Он всегда со мною.

Ведь им закрыл я рану на войне.

 

Окрасился платочек тёплой кровью,

Поведав мне о чём-то о родном.

Как будто наклонилась к изголовью

Моя подруга в поле под огнём.

 

Перед врагом колен не преклонял я.

Не отступил в сраженьях ни на пядь.

О том, как наше счастье отстоял я,

Платочек этот вправе рассказать

 

 

Поэт

 

Всю ночь не спал поэт, писал стихи.

Слезу роняя за слезою.

Ревела буря за окном,

и дом

Дрожал, охваченный грозою.

 

С налету ветер двери распахнул,

Бумажные листы швыряя,

Рванулся прочь и яростно завыл,

Тоскою сердце надрывая.

 

Идут горами волны по реке,

И молниями дуб расколот.

Смолкает гром.

В томительной тиши

К селенью подползает холод.

 

А в комнате поэта до утра

Клубились грозовые тучи

И падали на белые листы

Живые молнии созвучий.

 

В рассветный час поэт умолк и встал,

Собрал и сжёг свои творенья

И дом покинул.

Ветер стих. Заря

Алела нежно в отдаленье.

 

О чём всю ночь слагал стихи поэт?

Что в этом сердце бушевало?

Какие чувства высказав, он шёл,

Обласканный зарею алой?

 

Пускай о нём расскажет бури шум,

Ваш сон вечерний прерывая,

Рождённый бурей чистый луч зари

Да в небе тучка огневая...

 

 

23 ФЕВРАЛЯ – САЛТАНОВА(ШУЛЬЖЕНКО) АНЖЕЛИКА ДМИТРИЕВНА

Вместе с нами поздравляет

Лившиц ВладимирМоисеевич – учёный, писатель, литературовед, публицист

 (Родился 1 февраля 1946г.)

 

* * *

Пробудился лес в прохладном трепете,

Заблудились в небе облака,

И летят над нами гуси-лебеди,

 

В далеко летят издалека.

 

Мы с тобою в путь не собираемся,

Почему же в тихий этот час

Мы на всё глядим – как бы прощаемся,

Словно видим мир в последний раз?

 

Лебединый клин над лесом тянется,

А в лесу пока ещё темно…

Что забудется, а что останется –

Этого нам ведать не дано.

 

Но прожить не мог бы ты полезнее,

Если хоть одна твоя строка

Белокрылым лебедем поэзии

Поднялась под эти облака.

 

 

Стол

 

В сыром углу мой грозный стол

Стоит с надменностью монгола

На грузных тумбах, вросших в пол,

На тумбах, выросших из пола.

 

Я знаю, этот стол стоит

Века — с невозмутимым видом,

Суконной плесенью покрыт,

Как пруд в цветенье ядовитом.

 

С тех пор как хам за ним сидел

Времен Судейского Приказа,

Он сам участник чёрных дел —

Мой стол, пятнистый как проказа.

 

Потел и крякал костолом.

На стенах гасли блики зарев.

За настороженным столом

Указ вершили государев.

 

Но в раззолоченный камзол,

В глаза ханжи и богомола,

Плевала кровью через стол

Неистребимая крамола!

 

Мой друг — эмпирик. Он не зол.

Но вы представьте положенье —

«На грузных тумбах — грозный стол» —

Одно мое воображенье...

 

Он вышел некогда из недр

Древообделочного треста,

Был скверно выкрашен под кедр

И скромно занял это место.

 

Он существует восемь лет.

Разбит. Чернилами измазан...

Должно быть, так...

Но я — поэт

И верить в это не обязан!

 

 

Баллада о чёрством куске

 

По безлюдным проспектам оглушительно звонко

Громыхала – на дьявольской смеси – трёхтонка.

Леденистый брезент прикрывал её кузов —

Драгоценные тонны замечательных грузов.

 

Молчаливый водитель, примёрзший к баранке,

Вёз на фронт концентраты, хлеба вёз он буханки,

Вёз он сало и масло, вёз консервы и водку,

И махорку он вёз, проклиная погодку.

 

Рядом с ним лейтенант прятал нос в рукавицу.

Был он худ. Был похож на голодную птицу.

И казалось ему, что водителя нету,

Что забрёл грузовик на другую планету.

 

Вдруг навстречу лучам – синим, трепетным фарам

Дом из мрака шагнул, покорёжен пожаром.

А сквозь эти лучи снег летел, как сквозь сито.

Снег летел, как мука, – плавно, медленно, сыто…

 

– Стоп! – сказал лейтенант. – Погодите, водитель.

Я, – сказал лейтенант, – здешний всё-таки житель, –

И шофёр осадил перед домом машину,

И пронзительный ветер ворвался в кабину.

 

И взбежал лейтенант по знакомым ступеням.

И вошёл. И сынишка прижался к коленям.

Воробьиные ребрышки… бледные губки…

Старичок семилетний в потрёпанной шубке…

 

– Как живешь, мальчуган? Отвечай без обмана!.. –

И достал лейтенант свой паёк из кармана.

Хлеба черствый кусок дал он сыну: – Пожуй-ка, –

И шагнул он туда, где дымила буржуйка.

 

Там – поверх одеяла распухшие руки, –

Там жену он увидел после долгой разлуки.

Там, боясь разрыдаться, взял за бедные плечи

И в глаза заглянул, что мерцали как свечи.

 

Но не знал лейтенант семилетнего сына.

Был мальчишка в отца — настоящий мужчина!

И, когда замигал догоревший огарок,

Маме в руку вложил он отцовский подарок.

 

А когда лейтенант вновь садился в трёхтонку,

– Приезжай! – закричал ему мальчик вдогонку.

И опять сквозь лучи снег летел, как сквозь сито.

Снег летел, как мука, – плавно, медленно, сыто…

 

Грузовик отмахал уже многие вёрсты,

Освещали ракеты неба чёрного купол.

Тот же самый кусок – ненадкушенный,

чёрствый

Лейтенант в том же самом кармане нащупал.

 

Потому что жена не могла быть иною

И кусок этот снова ему подложила.

Потому что была настоящей женою.

Потому что ждала. Потому что любила.

 

Грузовик по мостам проносился горбатым,

И внимал лейтенант орудийным раскатам,

И ворчал, что глаза снегом застит слепящим,

Потому что солдатом он был настоящим.

 

 

Роща

 

По этой роще смерть бродила.

Её обуглила война.

Тоскливым запахом тротила

Она ещё напоена.

 

Безмолвно движутся обозы,

И не до песен больше нам,

Когда безрукие берёзы

Плывут, плывут по сторонам.

 

 

Датская легенда

 

Немцы заняли город без боя, легко, на бегу.

И лишь горстка гвардейцев, свой пост у дворца не покинув,

В чёрных шапках медвежьих открыла огонь по врагу

Из нелепых своих, из старинных своих карабинов.

 

Копенгаген притих. Вздорожали продукты и газ.

В обезлюдевший порт субмарины заходят во мраке.

Отпечатан по форме и за ночь расклеен приказ:

Всем евреям надеть нарукавные жёлтые знаки.

 

Это было для них, говорили, началом конца.

И в назначенный день, тот, что ныне становится сказкой,

На прогулку по городу вышел король из дворца,

И неспешно пошёл с нарукавною жёлтой повязкой.

 

Копенгагенцы приняли этот безмолвный сигнал.

Сам начальник гестапо гонял неприметный “фольксваген”

По Торговой, к вокзалу, за ратушу, в порт, на канал –

С нарукавной повязкой ходил уже весь Копенгаген!..

 

Может, было такое, а может быть вовсе и нет,

Но легенду об этом я вам рассказал не напрасно.

Ибо светится в ней золотой андерсеновский свет,

И в двадцатом столетье она, как надежда, прекрасна.

 

 

Третье прощание

 

Памяти Александра Гитовича*

 

Мы расстаёмся трижды. В первый раз

Прощаемся, когда хороним друга.

Уже могилу заметает вьюга,

И всё-таки он не покинул нас.

 

Мы помним, как он пьёт, смеётся, ест,

Как вместе с нами к морю тащит лодку,

Мы помним интонацию и жест

И лишь ему присущую походку.

 

Но вот уже ни голоса, ни глаз

Нет в памяти об этом человеке,

И друг вторично покидает нас,

Но и теперь уходит не навеки.

 

Вы правду звали правдой, ложью – ложь,

И честь его – в твоей отныне чести.

Он будет жить, покуда ты живёшь.

И третий раз уйдёт с тобою вместе.

 

*) А. И. Гитович (1909 – 1966), поэт и переводчик классической китайской поэзии.

 

Зимний день

 

Окраина деревни. Зимний день.

Бой отгремел. Безмолвие. Безлюдье.

Осадное немецкое орудье

Громадную отбрасывает тень.

 

Ногами в той тени, а русой головой

На солнечном снегу, в оскале смертной муки

Распялив рот, крестом раскинув руки,

Лежит артиллерист. Он немец. Он не свой.

 

Он, Ленинград снарядами грызя,

Возможно, был и сам подобен волку,

Но на его мальчишескую чёлку

Смотреть нельзя и не смотреть нельзя.

 

Убийцей вряд ли был он по природе.

Да их и нет.

Нет ни в одном народе.

Выращивать их нужно. Добывать.

 

Выхаживать. Готовых не бывает…

Они пришли.

И тех, кто убивает,

Мы тоже научились убивать.

 

 

* * *

Не ждите от поэта откровений,

Когда ему уже за пятьдесят,

Конечно, если только он не гений, –

Те до конца сдаваться не хотят.

 

А здесь ни мудрость не спасёт, ни опыт,

Поэт давно перегорел дотла…

Другим горючим боги топку топят

Таинственного этого котла.

 

 

* * *

Анатолию Чивилихину*

 

Мне солдатские снились котомки,

И подшлемников серых кора,

И свистящие змеи позёмки,

И гудящее пламя костра.

 

Пулемёт утомительно гукал.

Где-то лошадь заржала в лесу.

Я тяжёлую руку баюкал,

Как чужую, держал на весу.

 

Лес был тих, насторожен, заснежен.

Был закончен дневной переход.

На подстилках из колких валежин

Отдыхал измотавшийся взвод.

 

Кто-то шуткой ответил на шутку,

А потом занимался рассвет,

И тугую скрутил самокрутку

Мне товарищ, которого нет.

 

*) - А. Т. Чивилихин (1915 – 1957), поэт, в последние годы жизни один из руководителей Союза писателей.

 

 

24 ФЕВРАЛЯ – МАРКЕР ГАЛИНА МИХАЙЛОВНА

 

Вместе с нами поздравляет

Барто Агния Львовна – русская поэтесса и писательница, киносценарист, радиоведущая

(Родилась 17 февраля 1906г.)

 

Маляр

 

Мы с дедом красили сарай,

Мы встали с ним чуть свет.

- Сначала стену вытирай,-

Учил меня мой дед. -

 

Ты ототри её, очисть,

Тогда смелей берись за кисть.

 

Так и летала кисть моя!

Гремел на небе гром,

А мне казалось - это я

Гремлю своим ведром.

 

Ну, наконец сарай готов.

Мой дедушка так рад!

Эх, взять бы краски всех цветов

И красить всё подряд!

 

Немного краски есть в ведре,

На донышке, чуть-чуть,-

Я завтра встану на заре,

Покрашу что-нибудь!

 

 

В пустой квартире

 

Я дверь открыл своим ключом.

Стою в пустой квартире.

Нет, я ничуть не огорчён,

Что я в пустой квартире.

 

Спасибо этому ключу!

Могу я делать, что хочу,-

Ведь я один в квартире,

Один в пустой квартире.

 

Спасибо этому ключу!

Сейчас я радио включу,

Я всех певцов перекричу!

 

Могу свистеть, стучать дверьми,

Никто не скажет: "Не шуми!"

Никто не скажет: "Не свисти!"

Все на работе до пяти!

 

Спасибо этому ключу...

Но почему-то я молчу,

И ничего я не хочу

Один в пустой квартире.

 

 

Мы очищали старый сад

 

Мы очищали старый сад

От вредных насекомых.

В саду увидели отряд

Мальчишек незнакомых.

Они пришли не просто так —

На грядках выпололи мак.

 

А через час явился в сад

Другой мальчишеский отряд.

Отряд пришел не просто так —

Ребята вытоптали мак.

Мы удивились: как же так?

 

А на осине два дрозда

Нам объяснили:— Да, да, да!

Разделение труда.

Так у людей бывает:

Один отряд сажает сад,

Другой его ломает.

 

 

Олень

 

Не заснет никак Серёжа,

Он разглядывает лёжа

Тонконогого оленя

На лужайке вдалеке —

Тонконогого оленя

Высоко на потолке.

 

Он красивый, величавый,

Он стоит, подняв рога,

А вокруг темнеют травы,

Расстилаются луга.

 

Встал Серёжа на коленки,

Поглядел на потолок,

Видит — трещинки на стенке,

Удивился он и лёг.

 

Сказал на следующий день,

Когда открыли шторы:

— Я знаю, это был олень,

Но он умчался в горы.

 

 

Сверчок

 

Папа работал,

Шуметь запрещал...

Вдруг

Под диваном

Сверчок

Затрещал.

 

Ищу под диваном —

Не вижу сверчка,

А он, как нарочно,

Трещит с потолка.

 

То близко сверчок,

То далёко сверчок,

То вдруг застрекочет,

То снова молчок.

 

Летает сверчок

Или ходит пешком?

С усами сверчок

Или с пёстрым брюшком?

 

А вдруг он лохматый

И страшный на вид?

Он выползет на пол

И всех удивит.

 

Петька сказал мне:

— Давай пятачок,

Тогда я скажу тебе,

Что за сверчок.

 

Мама сказала:

— Трещит без конца!

Выселить нужно

Такого жильца!

 

Везде мы искали,

Где только могли,

Потерянный зонтик

Под шкафом

Нашли.

 

Нашли под диваном

Футляр от очков,

Но никаких

Не поймали сверчков.

 

Сверчок — невидимка,

Его не найдёшь.

Я так и не знаю,

На что он похож.