18 АПРЕЛЯ – КРОТОВА ОЛЬГА ЛЕОНИДОВНА

 

ДЛЯ ОЛИ КРОТОВОЙ

(сонет)

 

Дарить друзьям сонеты по весне -

Любимое и славное занятие!

Я рада заключить тебя в объятия,

Отогревая душу в тишине.

 

Легко летать, и видеть свет в окне!

И жизнь любить так щедро, без изъятия!

Кроить судьбу прилежно, без апатии,

Растить строку с собой наедине.

 

Опять лепечут обо всём на свете

Твои стихи, весёлые как дети!

Они хранят тепло твоей души.

 

Весеннее апреля настроение

Охапкой слов забрось в стихотворение!

на радость нам: дерзай! Твори! Пиши!

                        Сафронова Ольга

 

 

Ольге Кротовой

 

Рассвета синего заря,

Корону алую  надела.

И, с переливом янтаря,

День опускается несмело!

 

Сегодня   с самого утра,

Синицы песни распевают.

Цветут тюльпаны у двора,

Они все Олю поздравляют!

 

И светит солнышко в окно,

Лучами нежно  обнимает.

И в  праздник нынешний оно,

Лелеет Оленьку, ласкает!

 

Друзья-поэты, как всегда,

Подарят кучу ей сонетов.

Наговорят ей комплиментов,

И грусть исчезнет без следа!

 

Я тоже Олю поздравляю,

Любви, тепла, добра, здоровья.

Успеха в творчестве желаю,

От всей своей  души, С ЛЮБОВЬЮ!!!

                        Конюхова Галина

 

 

Вместе с нами поздравляет

Рождественский Всеволод Александрович - русский советский поэт и переводчик, журналист, военный корреспондент

Родился 29 марта (10 апреля) 1895г.

 

В путь!

Ничего нет на свете прекрасней дороги!

Не жалей ни о чем, что легло позади.

Разве жизнь хороша без ветров и тревоги?

Разве песенной воле не тесно в груди?

 

За лиловый клочок паровозного дыма,

За гудок парохода на хвойной реке,

За разливы лугов, проносящихся мимо,

Все отдать я готов беспокойной тоске.

 

От качанья, от визга, от пляски вагона

Поднимается песенный грохот - и вот

Жизнь летит с озаренного месяцем склона

На косматый, развернутый ветром восход.

 

За разломом степей открываются горы,

В золотую пшеницу врезается путь,

Отлетают платформы, и с грохотом скорый

Рвет тугое пространство о дымную грудь.

 

Вьются горы и реки в привычном узоре,

Но по-новому дышат под небом густым

И кубанские степи, и Черное море,

И суровый Кавказ, и обрывистый Крым.

 

О, дорога, дорога! Я знаю заране,

Что, как только потянет теплом по весне,

Все отдам я за солнце, за ветер скитаний,

За высокую дружбу к родной стороне!

 

 

* * *

На пустом берегу, где прибой неустанно грохочет,

Я послание сердца доверил бутылке простой,

Чтоб она уплывала в далекие синие ночи,

Поднимаясь на гребень и вновь опадая с волной.

 

Будет плыть она долго в созвездиях стран небывалых,

Будут чайки садиться на скользкую темень стекла,

Будет плавиться полдень, сверкая на волнах усталых,

И Плеяды глядеться в ночные ее зеркала.

 

Но настанет пора - наклоняясь со шлюпки тяжелой,

Чьи-то руки поймают посланницу дальних широт,

И пахнут на припеке ладонью растертые смолы,

А чуть дрогнувший голос заветные буквы прочтет.

 

Свежий ветер разгладит листок мой, закатом согретый,

Дымный уголь потонет над морем в лиловой золе,

И расскажет потомкам воскресшее слово поэта

О любви и о солнце на старой планете - Земле!

 

 

* * *

Есть стихи лебединой породы,

Несгорающим зорям сродни.

Пусть над ними проносятся годы,—

Снежной свежестью дышат они.

 

Чьи приносят их крылья, откуда?

Это тень иль виденье во сне?

Сколько раз белокрылое чудо

На рассвете мерещилось мне!

 

Но, как луч векового поверья,

Уходило оно от стрелы,

И, кружась, одинокие перья

Опускались на темя скалы.

 

Неуимчивый горе-охотник,

Что ж ты смотришь с тоскою им вслед?

Ты ведь знал — ничего нет бесплотней

В этом мире скользящих примет.

 

Что тут значат сноровка, терпенье

И привычно приметливый глаз:

Возникает нежданно виденье,

Да и то лишь единственный раз.

 

Но тоска недоступности птичьей

В неустанной тревоге охот

Все же лучше обычной добычи,

Бездыханно упавшей с высот.

 

 

Ванька-встанька

Ванька-встанька — игрушка простая,

Ты в умелой и точной руке,

Грудой стружек легко обрастая,

На токарном кружилась станке.

 

Обточили тебя, обкатали,

Прямо в пятки налили свинец —

И стоит без тревог и печали,

Подбоченясь, лихой молодец!

 

Кустари в подмосковном посаде,

Над заветной работой склонясь,

Клали кисточкой, радости ради,

По кафтану затейную вязь.

 

Приукрасили розаном щеки,

Хитрой точкой наметили взгляд,

Чтобы жил ты немалые сроки,

Забавляя не только ребят.

 

Чтоб в рубахе цветастых узоров —

Любо-дорого, кровь с молоком!—

Свой казал неуступчивый норов,

Ни пред кем не склонялся челом

 

Чья бы сила тебя ни сгибала,

Ни давила к земле тяжело,—

Ты встаешь, как ни в чем не бывало,

Всем напастям и горю назло

 

И пронес ты чрез столькие годы —

Нет, столетия!— стойкость свою.

Я закал нашей русской породы,

Ванька-встанька, в тебе узнаю!

 

 

Береза

Чуть солнце пригрело откосы

И стало в лесу потеплей,

Береза зеленые косы

Развесила с тонких ветвей.

 

Вся в белое платье одета,

В сережках, в листве кружевной,

Встречает горячее лето

Она на опушке лесной.

 

Гроза ли над ней пронесется,

Прильнет ли болотная мгла,-

Дождинки стряхнув, улыбнется

Береза - и вновь весела.

 

Наряд ее легкий чудесен,

Нет дерева сердцу милей,

И много задумчивых песен

Поется в народе о ней.

 

Он делит с ней радость и слезы,

И так ее дни хороши,

Что кажется - в шуме березы

Есть что-то от русской души.

 

 

Шевченко на Каспии

Третий день идут с востока тучи,

Набухая черною грозой.

Пробормочет гром — и снова мучит

Землю тяжкий, беспощадным зной,

Да взбегают на песок колючий

Волны слюдяною чередой.

 

Тают клочья медленного дыма...

Хоть бы капля на сухой ковыль,

Хоть бы ветер еле уловимый

Сдвинул в складки плавленую стыль!

Ничего... Гроза проходит мимо,

А на языке огонь и пыль.

 

Босиком па скомканной шинели,

С головой, обритой наголо,

Он сидит. Усы заиндевели,

Брови нависают тяжело.

А глаза уставились без цели

В синеву, в каспийское стекло.

 

Перед ним в ушастом малахае

Кадырбай с подругою-домброй.

Скупо струны он перебирает

Высохшей коричневой рукой

И следит, как медленно взбегает

Мутный Каспий на песок тугой.

 

«Запевай, приятель, песню, что ли!

Поглядишь — и душу бросит в дрожь.

Не могу привыкнуть я к неволе,

Режет глаз мне Каспий, словно нож.

Пой, дружок! В проклятой этой соли

Без души, без песни — пропадешь».

 

И казах звенящий поднял голос.

Он струился долгим серебром,

Он тянулся, словно тонкий волос,

Весь горящий солнцем. А потом

Сердце у домбры вдруг раскололось,

И широкострунный рухнул гром.

 

Пел он о верблюдах у колодца,

Облаках и ковыле степей,

О скоте, что на горах пасется,

Бедной юрте, девушке своей.

Пел о том, что и кумыс не льется,

Если ты изгнанник и кедей1.

 

А солдат, на пенные морщины

За день наглядевшись допьяна,

Трубку погасил и в песне длинной

Слушает, как плачется струна,

Как пчелой жужжит про Украину,

Что цветами вишен убрана.

 

Хата ли в медвяных мальвах снилась,

Тополь ли прохладной тенью лег,—

Сердце задыхалось, торопилось,

Волосы чуть трогал ветерок,

И слеза свинцовая катилась

По усам солдатским на песок.

 

Уходило солнце, длилось пенье,

Гасла степь, был вечер сух и мглист.

Замер и растаял в отдаленье

Вздох домбры, неповторимо чист,

И в ответ в казармах укрепленья

Трижды зорю проиграл горнист.