Романов Михаил Васильевич

с. Покровское

 

Русь родная

 

Русь родная. Снесла горе распрей и мора.

Сотни лет меж собой враждовали князья,

И ослабла, бедняга, от смут и раздоров,

И наглели поляки, вторженьем грозя.

 

Благо мудрыми были Пожарский и Минин,

В войско брали всех лучших, кто честен и смел.

Помнит Польша с Литвой, помнит бегство поныне,

И топтать землю нашу лях больше не смел.

 

Доля сильной державы всегда непростая.

И стезя воевод на Руси не легка.

Но в единстве окрепшая русская стая,

Жизнь готова отдать была за вожака.

Так и птичья в час трудный сплочённая стая,

Пуще глаз бережёт своего вожака.

 

Но Европу бесили размеры России.

Глаз мозолили русские недра земли.

Стыд разгромов французы и немцы забыли

И на старые грабли опять наступили,

С Украиной войной на Россию пошли.

 

Бьют враги из орудий по школам под Курском.

Бьют уроды по хатам, детсадикам бьют.

Негодуют с небес души прадедов русских, -

Добровольцы ж отвсюду: с Ростова, Тунгуски

В бой пошли защищать Русь святую свою.

Добровольцы отвсюду: с Ростова, Тунгуски,

Отстоят, как их предки, Отчизну свою.

 

И сквозь беды, врагов победит Русь святая,

Ведь взорвать изнутри нас - кишка их тонка,

Потому что, как встарь, наша русская стая

В горе объединилась вокруг вожака.

 

Что Пожарский и Минин спасли нашу стаю,

Благодарно мы помнить их будем в веках,

И всегда, если что, то Россия святая

В горе крепче сплотится вокруг вожака!

И всегда, если что, то Россия святая

В горе крепче сплотится вокруг вожака.

 

 

Морозова Альбина Георгиевна

с. Троицкое

 

Неклиновцы – защитники Севастополя

(продолжение)

 

7-я бригада морской пехоты

 

Если СОР был одним из самых укреплённых водных районов, то сухопутной обороны Севастополя не существовало. Её стали создавать летом 1941 года. Сухопутные силы были объединены в Приморскую армию. Для защиты Севастополя создавались бригады морской пехоты (МП) ЧФ. Первой такой бригадой стала 7-я бр. МП. Её формирование началось в Севастополе 15 августа 1941 года в казармах Севастопольского училища зенитной артиллерии. К 24 сентября бригада была сформирована. Она насчитывала 4860 человек личного состава, из них 3484 человека были призваны из запаса.

7-я бригада морской пехоты - активно участвовала в обороне Севастополя в 1941-1942 годах. На всех занимаемых участках показала упорство в обороне. Бессменный командир бригады Жидилов Е.И.

Бригада приняла участие в октябрьских боях Крымской оборонительной операции (18 окт. - 16 ноября 1941 года), южнее г. Перекопа. 28 октября 1941 года фашисты прорвали советский оборонительный рубеж на Перекопе и начали стремительно захватывать Крым. Севастополь был объявлен на осадном положении. 30 октября началась вторая героическая оборона Севастополя, которая продолжалась 250 дней до 4 июля 1942 г.

7- я Бр.МП отходила к Севастополю. 7 ноября была переброшена к линии фронта в районе с. Мекензи, бойцы бригады отстаивали дальние подступы к Севастополю.

Первым штурмом в битве за Севастополь стали попытки гитлеровцев захватить город с ходу: 11-я армия вермахта пошла на штурм укреплений, не дожидаясь подхода своих основных сил. Почти одновременно с артиллеристами, которые три дня вели ожесточённые бои с наседавшей моторизованной колонной немецкой армии, в бой вступили части морской пехоты. Мужество, отвагу и стойкость проявляли бойцы и командиры 7-и и 8 и бригады морской пехоты. Нападающие вынуждены были прекратить атакующие действия и перейти к длительной осаде Севастополя.

17 ноября, после понесённых в атаках больших потерь, 7-я Бр. МП была выведена в тыл в резерв командующего Приморской армией для переформирования и пополнения. А в конце декабря бригада нанесла ощутимый контрудар на своём участке, отбросив немцев на прежние позиции, отбив гору Гасфорта.

В 1941-1942 годах по горе Гасфорта проходил передовой рубеж защитников Севастополя с окопами, огневыми сооружениями, миномётными площадками и глубокими траншеями. От атак пдотивника ее героически защищали бойцы и командиры 7-й Бр. МП, 31-го и 514-го стрелковых полков. Гора и возвышенности рядом с ней несколько раз переходили из рук в руки. В конце концов, потеснив наших, там закрепились немцы.

Группа фашистских снайперов заняла высоту, именуемую Безымянной. С расстояния 500 м они прицельно обстреливать просёлочную дорогу, которая проходила по тылам второго сектора оборона и играла важную роль В снабжении наших войск продовольствием, вооружением и боеприпасами. Все попытки подавить врага артиллерией и миномётами ни к чему не приводили. Снайперы меняли, позиции на высоте и возобновляли обстрелы.

Командование Приморской армии поручило Людмиле Михайловне Павличенко знаменитому снайперу, создать взвод самых метких стрелков и командовать им на разных участках Севастопольского фронта. Была поставлена задача провести операцию на высоте Безымянная в районе горы Гасфорт и Итальянского кладбища. Днем на эту высоту не подняться. В зарослях не укрыться, они располагались далеко от высоты. Немцы сверху контролировали всё пространство.

Л.М.Павличенко попросила пулеметчиков 7-й бригады, чтобы они, часа в три, начали обстрел высоты и продолжали его 20 – 30 мин, чтобы прикрыть движение наших снайперов по склону вверх.

Начав движение в три часа утра, под треск пулемётных очередей, раздававшихся с советских рубежей, наши снайперы дошли почти до вершины и фрицы их не заметили. На расстоянии 70 м. от их окопов воткнули в землю макеты кустов и отступили от них метров на 30 вниз, к камням известняка, за которым рос шиповник.

Как только стало рассветать, гитлеровцы открыли бешенную стрельбу из автоматов и пулемётов по макетам. Они превратили их в ошмётки, в мелкие кусочки дерева, коры, листьев. Изрыли землю пулемётами вокруг до 2-3 м. в диаметре и не успокоились, пока там не поднялась пыль столбом. Когда наступила тишина, фашисты вышли из окопов и стали в бинокль разглядывать склон высоты, надеясь увидеть там множество трупов. Промахов у наших снайперов не случалось... Боевое охранение противника перестало существовать. Дальше шли тяжёлые, жестокие бои.

В составе этой бригады воевали жители Лакедемоновского сельсовета.

Коновалов Иван Петрович, он родился в 1910 году в селе Беглицкая Коса, 16 участок. Рабочий из крестьян призван из запаса Таганрогским РВК в 1941 году, краснофлотец Черноморского флота 7-й бригады морской пехоты 4 батальона, пулемётчик и Галактионов Спиридон Иванович, 1905 года, уроженец с. Малофёдоровка, колхозник. Призван в 1941 году Таганрогским РВК, краснофлотец, стрелок 7-й бригады 2 батальона.

Это был март 1942 года, а в конце месяца отважные моряки погибли, защищая Черноморский город Севастополь, который стал родным ещё с времён прохождения срочной службы. Иван Коновалов был убит 25.03.1942г. на левом склоне Безымянной высоты, похоронен Крымская АССР, г. Севастополь, братское кладбище «Максимова дача».

Спиридон Галактионов погиб в бою за высоту 72,5 Балаклавского района 27.03.1942г., похоронен на том же братском кладбище «Максимова дача».

На огневых рубежах Севастопольского оборонительного района бойцы и командиры советских частей совершали подвиги каждый день, исполняя свои служебные обязанности под регулярными вражескими бомбёжками и артиллерийскими обстрелами.

Вторая героическая оборона Севастополя, начавшаяся 30 октября1941 года, продолжалась...

(продолжение следует)

 

 

Ковтун Сергей Викторович

х. Герасимовка

 

Никто не забыт и ничто не забыто

 

«Никто не забыт и ничто не забыто» -

Слова в Ленинграде блестят на граните.

Огонь вечной славы горит у Кремля

Солдатам, чьей кровью полита земля.

 

Страшной войны разгорался пожар.

Вражеской нечисти пьяный угар.

Стонала от боли родная страна,

Собрала все силы для битвы она.

 

Всю нечисть Отчизна смогла победить,

Значит, всё так и должно было быть.

Россию Господь не оставил в беде,

Нет нам преград никогда и нигде.

 

Россия явилась оплотом добра,

У нас в лексиконе есть слово "Ура".

Пока есть Россия, и жив наш народ,

Планета Земля никогда не умрёт.

 

 

Соломощук Максим Михайлович

с. Куйбышево

 

***

Вновь звёздный свет прольётся в тишине,

Опять, как кони, мчат шальные дни.

Мы вспоминаем тех, кого уж больше нет,

Мы скорбным сердцем молимся за них.

 

Но с каждым днём Победы ближе час,

Дай Боже, нам терпения дождаться.

Горит пусть вечно Памяти свеча,

И в душах летописи встреч хранятся.

                        04.06.2025 г.

 

 

Титова Татьяна Киреевна

г. Таганрог

 

Рассказ медсестры

 

Мы не хотели умирать,

Но был приказ: «Стоять! Стоять!»

И мы стояли.

 

Рвались снаряды, танки шли,

На бруствер многие легли –

Уже не встали.

 

Я по окопчику ужом:

Быть может, кто живой ещё?

А вот и первый.

 

Ох, и тяжёлый был солдат…

Пытался что-то мне сказать,

А сам весь белый!

 

Потом второй и третий был,

Четвёртый просто матом крыл

И в мать и в Бога:

 

- В деревне у меня семья,

Детишек трое, ну а я…

А я безногий.

 

Уже девятый был в руках,

Но здесь вдруг ахнуло. Да так!..

В ушах, как вата…

 

Носилки, госпиталь, как сон,

И вдруг услышала я стон –

Он жив! Девятый!

 

К нему пытаюсь подползать,

но кто-то крикнул мне: «Лежать!

Сказал, лежите!»

 

Кому-то громко и всерьёз:

- С кровати если поползёт,

То привяжите!

 

Мы не хотели умирать…

 

 

Салтанова Анжелика Дмитриевна

г. Ростов-на-Дону

 

Их было трое...

 

Их было трое. Три подростка с юга.

Одна дорога на троих – война,

с любимыми и близкими разлука,

ушедшая счастливая весна.

Горела уморённая деревня, –

полгода бились за родной Миус.

Один шептал отрывисто и гневно,

прицеливаясь: Смерти не боюсь!

Второй, сапёр, вёл роту через мины,

твердил упрямо: Мы возьмём Берлин!

А третий прикрывал солдатам спины, –

гремела пушка с западных вершин.

Война звучала яростным набатом…

Носили с честью воинский мундир

отважные ребята, в сорок пятом

вернувшие домой желанный мир.

 

 

Гаврилович Владимир Николаевич

г. Гомель, Республика Беларусь

(Перевод с белорусского языка - Ольга Сафронова)

 

Смотрины

Рассказ

 

Светлой памяти родных, кого отняла война.

 

К ночи утихла морось, пропал туман, стало подмораживать. Тонкой корочкой подёрнулись лужи. Земля на глазах стыла на холоде, твердела. К полночи всюду белел иней. Таким же было и небо: бездонное, ледяное.

Домна больше любила предзимнее утро: когда поднимается над березняком за хатами солнце, светлое, лучистое, а прихваченные морозом комья земли на глазах чернеют-оживают от его несмелых касаний, когда солнечное тепло выгоняет седой иней, что упрямо держится в тени деревьев и хат, когда небо чистое и глубокое.

И чего ей только не спится? Давно вон посапывает Матвей, насвистывает носом в передней. Ворочается в кровати Зинка, невестка. Видимо, тоже переживает, не может заснуть. Нет, притихла. Ну, и то хорошо, пусть поспит. Пусть спокойно отдохнёт и сынок… Хоть и не молоденькие уже сын и его жёнушка, но в эти годы сон ещё должен быть крепким. Чуть-чуть осталось обоим до пятидесяти.

Сына вот подняли на ноги – можно и поспать. Ей же не спится, хоть натопалась-находилась за день не меньше невестки. Ничего. Она и рада. Слава Богу, в свои семьдесят восемь ещё на ногах, старается не подавать виду. Про недомогания свои детям – ни-ни. Не дай Бог. Ей грех жаловаться, пожила уже, что отведено. И не скажешь, что так уж скверно пожила. Лад в её семействе, всё как у людей. Невестка, будто дочка родная, ой, хорошая женщина. С сыном – душа в душу. За столько лет – не слышала ни разу, чтобы ругались. И тайно радовалась, что свела их судьба.

Стояла за сеновалом, возле широкого забора. Слушала холодную ночь. В нескольких шагах от постройки, за раскидистой яблоней, с которой часто, когда не приходил сон, беседовала, делилась своим, были хорошо видны три ладных стожка.

Старая в мыслях похвалила Сеньку, внука. Хороший хозяин растёт, не бездельник. Хват! Никто ему не нужен в помощники. Только подхватил косу – уже под стрехой. У родителей колхозное, как своё – на работе и на работе. А про Лыску – выходит так, что ей да внуку забота. Домна ещё и гребла с Сенькой, и в копны складывала. Свозили мужчины, правда, вдвоём. Не бабское это дело. Да и не по её годам. Хороший внук… Вот только жаль старой, что один. Да на то причина – нельзя Зине, да и поздно было рожать. Тут уж ничего не попишешь. У неё, Домны, тоже один Матвейка, воля божья, больше деток не было…

Ночь росла, а она стояла и стояла, копалась в памяти. Такие и мысли, вровень с её годами, были – старческие, плутали в потёмках. Никак не хотела дать тому веры – внук вздумал так нежданно-негаданно жениться. Может, пошутил? Да нет, какие шутки…

И завтра, нет, наверное, уже сегодня – долгонько стоит Домна во дворе – в субботу, после обеда познакомит с будущей невесткой и её семьёй. Поедут не близко, в деревню почти за полторы сотни километров отсюда. Вот тебе и дитя – женится. Эх, время не удержать! Что там ни говори, а годы берут своё…

Всё послевоенное наплывало в её памяти печалью давней, большой, невозвратной утраты. Что ни ночь – мокрая от слёз подушка. Тоска не утихала и в хлопотливые будни, когда пешком обходила по вызовам к больным целых восемь деревень (больше сорока километров). Смертельная усталость валила с ног, но фельдшер на деревне – что Бог. И как хорошо, что был свой уголочек, где каждый вечер её, пропахшую медикаментами, терпеливо ждал сын. И это ещё хорошо по будням. В праздник – хоть вой! Горе, как рана, тяжело заживало, и она носила его при себе. А ведь ещё молодая была, могла и замуж выскочить. Какие только мужчины в кавалеры ни набивались. Не смогла, не захотела. Годы шли, уходила красота, а душа всё ныла. Но уже не так болезненно. Будто привыкла к своему неразлучному горю. Да и к одиночеству. Но – жалеть нечего…

Снова – мысли о внуке. Матвей, сын, вот так же – как гром с ясного неба – женился. Она чуть не потеряла сознание от неожиданной новости: так и так, мама, это моя невеста. Разве ты ему скажешь, что Зинка не нравилась ей? Показалось тогда, что против её, Домниной, воли отбирают у матери дитя, солнышко ясное, выпестованное, сбережённое – единственное, дорогое, данное любимым человеком. Тем самым, по ком память бередила душу. И увеличивала боль. Ей, видно, не пришлась бы по душе любая на месте Зинки-рыжухи, соседской девчонки, что росла, как и сын, почти на её глазах. Это потом пришло прозрение. Понимание, покой: ровня меж людьми, когда есть любовь и уважение. Вот тогда и не раз уже укоряла себя Домна за эту ненужную и непонятную ревность к сыну из-за невестки.

Той весны, когда сыграли сыну свадьбу, ей не забыть никогда: одних только тридцать парней и девчат да два преподавателя из сельхозакадемии на автобусе из столицы приехали. Матвей-то – старостой был. Даже и забыл матери сказать в своём счастье, что всю группу пригласил. А ей как извернуться – такую прорву накормить? А ещё и свои люди, полная хата. Ничего, пережила… Потом дети вернулись на работу в деревню, за счастьем сына и невестки стала понемногу забываться, стихать, затягиваться её рана. И хотя где-то далеко в воспоминаниях тускнел облик её Николая, с годами незаметно отходил в небытие, но всё-таки – не исчезал. Не мог исчезнуть.

Домна, несмотря на то, что многолетние муки-терзания по мужу навсегда оставили на сердце отметину, с того времени стала будто и веселее немного.

По-прежнему жила для сына, сыновней – своей – семьи, зависела от сыновних и невесткиных переживаний. Ну никак не могла Зинка забеременеть. Этакое счастье случилось только через одиннадцать лет после свадьбы. Когда и надежды никакой уже не было, и Буйкичи смирились с тем, что ниспослано Всевышним. Но неожиданно, уже не для Домны, а больше для Зинки, сжалились небеса над болезнью невестки – и появился на свет пострелёнок Сенька. Она же, Домна, радовалась больше родителей – будет Его продолжение. Приметили и родные: раньше упорная, решительная, твёрдая, она сделалась мягкой, чуткой, податливой…

По плечам потянуло ночным холодком. Встряхнулась. Застоялась долго, дура старая. Ругала себя и тем самым отгоняла непрошеные воспоминания. Чувство одиночества, какая-то безотчётная тревога, тихая тягостная печаль не отпускали её почему-то с самого начала этой ранней весны. И Николая стала видеть во сне чаще, чем обычно. Надо же такому быть: деревня невесты внука там, недалеко от мужниной… Думала, чтобы не бередить ещё больше измученную душу, не ехать на это не то сватание, не то просто смотрины-сговор. Только и внука обидеть – последнее дело. Не может. Он же гнёт своё без остановки: «Без тебя, бабуля, жениться не буду. Да и Сонька моя про тебя уже больше знает, чем про маму с папой…».

Поедет она, поедет. Что бы там ни было. Не может отказать своему любимцу. Хотя ворошить былое так больно…

Яблоня старая, послевоенная, которую она принесла из перелеска на краю болота, от минутного порыва ветра зашептала ещё неопавшими, почерневшими листьями, казалось, понимала –сочувствовала старой. Она – будто подруга. И Домне немного полегчало на душе. Будто с живым человеком поделилась своим…

С крыльца позвала невестка: «Мама, где вы? Холодно же. Идите скорее в хату».

У Домны потеплело на сердце от такого к ней внимания… Но уже в хате долго ещё не могла заснуть – не отпускали тревога и печаль.

Утром солнце подрумянило облака. Ещё с вечера Сенька с Матвеем наладили машину, вымыли – она сверкала как новенькая. Траву заткал иней. Каждое слово, сказанное человеком на улице, отзывалось в стылом воздухе эхом.

Всё этим утром делалось быстро и весело. Матвей и Зина управлялись по хозяйству, а Сенька, как обычно, когда не поручали никакой работы родители, толкался около бабули. Так и сегодня – помогал учинять налистники. И дурашливо, как бы прячась от Домны, кидал один за другим в рот. Хлопец был на две головы выше бабульки, рослый и сильный.

– Вкуснющие, баб… У мамы – не такие…

– Да такие же, такие же, подхалимажник ты. Ребёнок ещё, а туда же, жениться надумал… –пошутила над парнем старая, но тут же довольно улыбнулась внуку, – Теперь уже пусть тебе твоя Сонька готовит разносолы.

– О, она у меня кухарочка на все сто…

Сенька хотел ещё пошутить, но бабушка перебила его.

– А, может, не надо спешить соломину в хату нести, а? Ох, дитятко, не рано ли ты семью заводишь? Учиться же вам ещё обоим.

– Ну, ба… ты снова за своё… – Сенька от неожиданности даже покраснел.

– Я ничего, внучек… Не думай, что отговариваю. Пусть будет так, как решил. Только бы не поскользнулся.

Домна замолкла, глядела в догорающую печь. На глаза навернулись слёзы. И внук, почуяв её переживание, подошёл, обнял руками бабулю и прошептал:

– Ба, ну что ты раскисла? Перестань. Всё будет о`кей. Ты же сама говорила, что и папа за неделю женился. Сонька, знаешь, какая хорошая.

– Ну, дай Боже… Да, чтобы ты знал, и я замуж выскочила за твоего деда за три дня без свадьбы даже. На второй день войны…

Ошеломлённый Сенька застыл на месте и не сразу обрёл дар речи:

– Ну, ты, ба, даёшь. Слушай, а почему ты мне никогда про деда не рассказывала?

Домна пожалела уже, что проговорилась, попробовала улыбнуться и перевести разговор на другое. Сенька не отступал.

– Так ты и не спрашивал никогда. Да и не время сейчас. Иди, одевайся, пора выезжать… – и Домна пошла в чистую половину хаты. Как-то задрожала вся, глаза выдали внуку её волнение.

Светловолосый Сенька пожал плечами, подивившись на бабулю, но всё же отстал – как раз с улицы зачем-то позвал отец.

Хотя молодой и возражал, и чуть ли не ссору начал с родителями, чтобы ничего не брать с собой, – Домна с Зиной сделали по обычаю: везли и наготовленного, и горько-пекучего. Как же иначе, что люди подумают! Нет, как примут наше, так и поладим, нельзя же с пустыми руками ехать. К тому же эти смотрины могут стать заодно и сватанием. Чего же без конца ездить, если молодые всё сами решили?

…Ехали молча. Чем больше под солнцем оживала земля, тем всё меньше и меньше оставалось покоя на душе у Домны. Сквозь всю длинную жизнь она возвращалась в молодость.

Едва только миновали березнячок за местечком – попали в чистое поле. По крыше автомобиля ходил ветер. Ещё холодный. За полем дорога снова вошла в дремотную тишину леса.

Первой заговорила Зинка, которая сидела рядом со свекровью на заднем сиденье, приодетая в пуховую кофту и синюю юбку из крепдешина. Домна подумала: невестка в годах, а ещё как та девочка! Не услышала сразу, как озабоченно, чуть не с испугом, говорила Зина.

– Я ж, мама, рушники не взяла, перевязать сватов надо будет. Да и образ пусть бы лежал в машине…

Сенька чуть не выпустил из рук руль, прыснул смехом. Не удержался и Матвей, рассмеялся:

– Что ты, жена, надумала? Мы же знакомиться только едем… Ну, даёшь… его всё разбирало. – Гляди, вон и наш студент-жених со смеху сейчас умрёт. Предрассудки ваши…

Сына поддержала и Домна.

– Рушники-то сейчас и вправду ни к чему, когда бы сватали – то сватов почему не взяли? А вот образ пусть бы был. Сегодня вон как к вере обратились, и начальство даже поклоны отбивает…

Сенька рулил к границе соседнего района и, уже забыв мамин переполох про рушники, пересказывал анекдоты из столичной жизни, рассказывал про своих друзей. Родители громко смеялись. А Домна – уже не слышала внука.

Чего боялась – то и сталось: мысли наполнились воспоминаниями. И навалились горечь и одиночество ещё с большей силой, когда лес выпустил машину возле первых домов районного центра. И она, закрывшись, прятала слёзы.

Когда уже дальше, где-то в центре, проезжали сквозь город, вдруг опустошенную от боли и притихшую Домнину душу наполнило удивление: как нежданно всё изменилось!.. Это был не тот городок, что остался в памяти и часто снился. Тут почти ничего не осталось от того, что было раньше, во времена её молодости... Цветные громады домов, двух- и трёхэтажек завладели её вниманием.

Краем глаза она искала старую больницу. Нет, там, на том месте, где она должна быть, – тоже новые дома. Где же она, старая больничка? Сколько ни пробегала глазами – не находила её.

...Она только третий день работала, а его, Николая, выписывали из больницы после воспаления лёгких. Купался, да и простудился. Они крепко стукнулись лбами на лестнице в переходе больницы. Так и познакомились. А ещё через три дня – война. Он нашёл её на квартире: «Запала в сердце, не могу жить без тебя. Хотя и война, давай поженимся...». Расписались, только познали друг друга...

Чем ближе к железнодорожному переезду – тем больше наваливались воспоминания. Знала это безошибочно – сейчас он будет, тот железнодорожный переезд. Так и есть. И, чтобы не волновать детей, отвернулась, закрыла глаза. Сердце сжалось: где-то тут – он. Уже никто не скажет – где...

Колесо попало в выбоину. Сенька помянул сердито дорожников. Матвей закурил папиросу. Город остался позади. Как неожиданно начался, так и закончился. И, казалось, выпустил из своих объятий и воспоминаний Домну.

Снова начался лес, колёса автомобиля катились по длинной и широкой дороге.

Домна тихо радовалась, что не омрачила праздник внуку, не расплакалась, не испугала детей своей давней тайной, своим, она считала его только своим, горем. Все, что было – позади, сыну ничто не помешало закончить академию, получить хорошую должность. Ну, и пусть живёт счастливо. Не знает ничего, и хорошо. Разве она смогла бы доказать, что его отец – не враг, разве она могла что-нибудь изменить? Нет, всю правду она оставит для себя, только ей она принадлежит.

Последние полчаса ехали молча... Домна, будто ни с того ни с сего, ощутила усталость. Нахлынули воспоминания, а ей так захотелось передышки от них.

...Соня – больше пошла в отца. Такая же светловолосая, одного цвета с ним – раннего василька – глаза. За столом сидела как-то по-детски растерянная, временами хмурая – задумчивая. Зато житом шелестел, будто его подменили, их Сенька. Только он снимал напряжение, что царило за столом. А после, когда выпили, то дружно загомонили все. И Сенька уже успел поспорить про современную молодёжь с отцом, со своим будущим тестем – невысоким, худощавым, намного моложе Матвея, Степаном. За столом была только близкая Степанова родня: Маруся, Сонина мать, была из другой ближней деревни.

Живо защебетали между собой сватьи, успели даже несколько раз поцеловаться. Домну радовало, что сваты люди простые, хлебосольные. Мужчины есть мужчины – от большой политики быстро переключились на колхоз и местную власть. Домна же больше поглядывала на внуков, которые то появлялись в хате, то снова исчезали на улице: дело молодое. Девушка ей понравилась – в пару к Сеньке, будто бы и похожи они чем то.

Долго сидеть за столом не могла. И этого часа хватило, чтобы разболелась голова, от того, что вынудили пригубить пекучки-самогонки. Поэтому тихонько, чтобы не заметили, вышла из хаты, прошлась по двору.

Сединой белела паутина в притихшем в осенних мечтах саду. Внезапно исчезло, спряталось за тучу солнце, потянуло прохладой. Через минуту, собрав последние силы, оно снова обласкало землю слабым теплом.

Домна присела на дубовую лавку в саду около колодца, позеленевшую от возраста. Куда-то отошла, исчезла мучительная боль. На минуту, на мгновение. Смотрела на близкий – рукой подать – лес, вглядывалась в верхушки яблонь и груш. Деревья давали ей дыхание, силы жить, они и сейчас успокаивали, утешали, исцеляли боль.

Снова дёрнуло-резануло сердце. Домна сморщилась, чтобы не застонать. Не дай бог, услышит кто! Нет, отступило, отпустило. Сразу полегчало. Показалось, будто заснула. И будто снова шла сквозь почти голый лес, через кустарник, слушая, как шуршат под ногами опавшие листья...

Что она делает? Зачем, бездумная, бредёт по этому чужому лесу одна, оставленная Николаем тут, в Дерницах, ещё больше двух месяцев назад, в этих незнакомых местах? Где-то внутри её только зародилась жизнь, о которой муж ещё не знает. Не знала об этом и она до вчерашнего дня. Тётка Олеся, отправляя из хаты, только глянула не неё и растолковала – почему она внезапно захворала. Поставила меткий «диагноз»: «Ты ж береги дитя». Как бы Домна хотела сказать об этом мужу!

Она шла и шла, не ведая куда. Мучительная растерянность: что делать, куда податься, в какую сторону править, чтобы выйти к райцентру, а потом по железной дороге – да в родные места, ближе к Речице?

Николай за последние месяцы приходил в деревню раза три. Задерживался ненадолго. Тетка всё понимала, исчезала из хаты. Вчера он постучал на рассвете. Уставший, обросший, почернелый, глаза налиты страхом. «Беда, – говорит, – про тебя дознались полицаи. Лесом выбирайся домой. А то с жёнами коммунистов не церемонятся, повесят. А я же какой-никакой – руководитель района. Да как бы и тётку не спалили. Со мной нельзя, мы собираемся пробираться на фронт. Не получится – к партизанам. Жди меня, солнышко, мы ещё встретимся...». Слёзы, поцелуй – Николай ушёл. Тётка заголосила было, то тут же притихла и закомандовала:

– Слышала, что племянник велел? Собирайся, быстро!..

– Может быть, завтра? Я не знаю, куда идти.

– Я выведу к лесу. Иди вдоль дороги, только чтобы эти гады не заметили. К вечеру будешь в райцентре, а там – Бог и люди...

Пошла в чём была, только фуфайку накинула на плечи. Тётка прикинула так: «В сельском примут за свою, местечковую, если что, а городскую одежду закопаю в саду, не пропадёт...».

Тётка проводила до зарослей, трижды поцеловала и пошла, ни разу не обернулась.

За день Домна прошла немало. Следовала совету: шла метров за триста от насыпи дороги. Хорошо, что пока было сухо. К вечеру уже еле передвигала ноги, выбилась из сил. Наваливался, как стена, сон. Делала передышки, но короткие. Стояла, сесть боялась – заснёт. Где-то сбоку, наконец, услышала, как прошёл состав. Значит, скоро город.

Сгущался сумрак. Отойдя еще немного, свалилась на холодную траву. Уставшая, напуганная и опустошённая, некоторое время сидела под сосной. Слезы – женский обычай – как ни сдерживала их, набежали на глаза. Увядшая, тронутая заморозком, трава приняла её тихое отчаянное рыдание. Но это не спасёт: надо идти, идти...

Пробралась сквозь чащу, может, ещё с полкилометра, когда услышала, что по дороге кто-то едет: лязгают колёса, доносятся голоса. Пригибаясь, хотела пробраться к дороге, чтобы увидеть: деревенские или полицаи? Опоздала: проехали. На дороге никого.

Бегом кинулась лесом вслед. Наконец приблизилась к дороге, как могла, чтобы остаться незамеченной. Развела кусты и чуть нос к носу не столкнулась с полицаями. Легла, затаилась в кустарнике. Ощущение беды, огромной, как мир, стиснуло горло.

Вгляделась: четверо полицаев кого-то везли на телеге. Обмерла. Как раз напротив кустарника телега остановилась. Двое остались возле телеги, двое шли сюда, к ложбинке. Она похолодела: неужели заметили? Нет, свернули немного. Один – полицай. Другой – гражданский, в новой фуфайке, рыжий какой-то. Худой, как жердь. Остановились. Она отвернулась: те справляли нужду. Пошли назад, двинулись дальше за телегой… Разглядеть, кто был на возу, она не могла, всё-таки далековато. Надо подобраться ближе…

Отошла назад, в глубину леса, и, что было сил, побежала вперёд. Пока не стемнело, подошла ближе, спряталась в ельнике, вгляделась. Пересохло во рту, заколотилось всё внутри: это был её Николай…

Сердце не обмануло, не зря бежала. Только что изменишь – ей не освободить мужа. Решила идти следом за ними до города. Хоть будет знать, что он жив…

Она пригляделась к полицаям. Знала из них только одного. Звали Серый, значит - Сергей. Вспомнила: это же он всё допытывался у тётки: что за квартирантка объявилась. Не жена, случаем, «райкомовца»? Тётка тогда сказала, что из-под Бреста приехала племянницы дочка, да так и осталась – война же… Отцепился. Так тётка всем говорила. Верили. Но, видимо, кто-то всё-таки донёс, что она жена Буйкича. Откуда только Николай узнал, что успел предупредить?.. Трое, что шли за телегой, имели отношение к полиции: на руках повязки. И оружие у них. Рыжий шёл так, без ничего. Пригляделась ещё раз: нет, никого не видела раньше, кроме Серого. Он, похоже, за старшего.

Подъехали совсем близко – она, кажется, встретилась глазами с Николаем, он что-то насвистывал или напевал. Чтобы не сбежал, связали верёвкой руки и ноги. Боже, а он ещё и поёт что-то!

Серый ткнул прикладом винтовки Николая в лицо – она аж сжалась от боли.

– Замолкни, коммуняцкая сука. А не то сейчас – на месте…

– Чего ж долго ждать, продажная шкура? – еле прошептал Николай и получил ещё один страшный удар в плечо.

– Бей, зверюга, тебе это зачтётся.

– Молчать!!! – злобный окрик полицая эхом отозвался в воздухе.

Домна сидела в ельнике и глотала слёзы: что же это будет? Не заметила, как впереди показалась ещё одна телега. Полицаи, а их во встречной телеге было двое, остановили коня и ждали, когда телега с пленником поравняется с ними. Домна протиснулась сквозь чащу ельника шагов на тридцать и поняла: там поворот, вот почему полицаи остановились. Было далековато, но она видела всё, что происходило на дороге.

Серый подбежал и что-то доложил одному из полицаев. Тот, расставив ноги, грузно стоял посреди дороги. Выслушав доклад, подошёл к телеге, толкнул в плечо Николая (Боже, он был весь в крови!) и что-то приказал. Вернулся назад, взгромоздился на телегу рядом с молоденьким полицаем.

Поехали по лесной тропинке дальше. Было видно, что Серый чем-то озадачен. Подошёл к своим, что-то сказал. Рыжий заревел во всё горло: «Не буду, лучше домой!..».

Домна быстренько пробралась ближе, сколько могла, прячась в ельнике. Услышала, как спорят: «Почему мы, пусть немцы. Мы же задержали…».

Серый ядовито усмехнулся и плюнул. Наконец сказал:

– Сделаем так: у нас и так хватает таких… – хмыкнул, презрительно посмотрев на Рыжего, – а для тебя, Свиридёнок, это – дорога в полицию. Так сказать, экзамен. Как в советской школе: сдашь экзамен – возьмет на службу начальник полиции. Не сдашь – самого на мушку. Так что…

Рыжий, она хорошо его видела, совсем юноша, затрясся, что-то тихо – Домна не расслышала – ответил. Он отвернулся от полицаев, отступил шагов на пять назад, к лесу. Она хорошо видела, как судорожно ходили скулы на его лице, даже выступил пот.

– Хлопцы, может, кто из вас за меня стрельнет, мне страшно… – Рыжий вернулся к телеге. Полицаи молчали.

Не выдержал Николай, скупо усмехнулся:

– Стреляй, щенок. Похвалят: коммуниста убил…

– Замолчи, сука!.. – Серый снова прикладом винтовки ударил по спине Николая, цвиркнул слюной сквозь зубы, приказал:

– Выполняй приказ! – и сунул Свиридёнку винтовку.

Домна обмякла, упала ниц. Глаза будто ничего не видели, она будто ничего не слышала… Пришла в себя, бросила взгляд на поляну. Горло перехватило – выстрел…

Странно, но она уже не плакала, не было жгучих слёз. Видела, как Свиридёнок бросил винтовку и, злобно матюкаясь, побежал по дороге назад. Полицаи захохотали ему вслед:

– Беги, беги… Завтра придёшь, теперь ты – наш…

Серый, будто делал это каждый день, спокойно приказал бросить тело Николая на телегу. Потом плюнул, сообщил:

– Абадовский приказал доложить, что Буйкич сам сдался.

– Какая разница? – удивились полицаи.

– Олухи… Если сам сдался райкомовец – значит власть немецкая крепкая, советы не вернутся…

И поехали.

Домна зашлась в страшном безутешном рыдании…

…Домна очнулась, но сердце ещё немного ныло. Показалось старой, что не сон это был, а встреча с молодостью.

Про мужа в деревне, кроме её отца, который недолго пожил на этом свете, никто не знал. Когда спрашивали, ответ простой – погиб где-то на войне. Беда же в каждой хате примостилась в красном углу, только разве с одной разницей: женщины – ждали своих, она – нет. Да женская доля – не девичья.

Родился сын, за заботами боль утраты постепенно притуплялась, хотя, конечно, ничего не забывалось. Дом, хозяйство, работа и день, и ночь, нехватка медработников, сын… Женщины удивлялись, почему не оформляет Буйкичиха льгот, как вдова. А она про это не думала даже, да никто особенно и не интересовался её мужем. Будто и не было его вовсе. Но в сорок восьмом не выдержала, написала письмо мужниной тётке. Надеялась, что выжила в войну старая. Поинтересовалась, что говорили в деревне про мужа, как погиб. Про своё – ни слова. Да и не назвалась специально в том письме, что она Николаю жена, а так, знакомая…

В Дерницах письму удивились: сгорела старая Буйкичиха в сарае вместе с соседями… С почты письмо передали в сельсовет. Председатель, бывший ковпаковец, написал то, чего и боялась: «Бывший коммунист Буйкич действительно прятался с группой товарищей в лесу, а однажды, отлучившись к родне в ближнюю деревню, сдался полиции и хотел раскрыть место дислокации группы партийных работников. Во время следования в райцентр полицейский обоз захватили партизаны и расстреляли предателя. Полицаи закопали своего сообщника недалеко от железнодорожного переезда. Где конкретно – вряд ли кто может сейчас показать…».

Та пожелтевшая бумага – будто приговор…

Старая дивилась своему сегодняшнему настроению. Надо радоваться счастью внука, а она вспоминает то, что прятала внутри себя столько лет. А может, и стоит рассказать – ничего уже, кажется, не препятствует тому, чтобы дети знали правду, такую, как она есть – про их отца и деда? Ту, которую она знает, а не люди. И почему бы сегодня, в день помолвки внука Николая, им не раскрыть всё, что прятала внутри все годы. И что за десять километров отсюда – рукой подать, деревня, родина Матвеевого отца, Сенькиного деда. Где она, молоденькая девчонка, пряталась от войны у отцовой и дедушкиной тётки?.. Нет, лучше потом, после.

Она заставила себя встать со скамейки. Взволнованная своими мыслями, потихоньку дошла по почернелой листве до конца большого сада. Издалека не услышала, как звали её в хату. Отсюда, будто нарисованная на листе бумаги, была видна часть деревни, хат на сорок, не больше. Кирпичных домов мало, больше деревянных, старые соседствуют с более новыми. Домики, разбросанные полукругом, образуют в центре большой выгон-прогалину. Возле каждого двора по улице длинными рядами сложены дрова. Она не удивлялась этому, хотя и считала такое большим непорядком. Знала, что в Дерницах точно так же еще и до войны никто не прятал дрова во двор, под поветь. Земли тут вдоволь, улицы – не центральные, привыкли люди так…

Домне не удалось додумать своё: услышала всё же, что её зовёт Сенька, и возвращалась в хату тихая, спокойная… Внуки – уже не разделяла их, сейчас были уже как будто одним целым для неё – ждали у колодца. Смеялись, светились счастьем и любовью. И Домна искренне порадовалась за них.

Сенька пожурил бабулю:

– Ты, ба, не усидишь на месте. Наверное, уже хозяйство изучила лучше, чем зять. И как выводы: с приданым невеста или так себе?

Домна, хорошо зная внуковы шпильки, ответила в тон:

– А что? Надо ко всему приглядеться, чтобы не ошибиться, известно же, какое сокровище твоей Соньке в руки попадёт. Чтобы только она справилась с таким вот языкатым, чтобы не пришлось назад нам такое добро возвращать…

Смеялись все от души. Сенька шутливо пожаловался:

– Я ж думал, что бабушка меня будет только и расхваливать сватам, а тут, выходит, ничего не стоящий…

В хате людей прибавилось, было весело, шумно. Молодой незнакомый музыкант не давал покоя гармони. Не обращали внимания на песни и музыку, что-то по-прежнему доказывали один другому мужчины-сваты. Раскраснелась хозяйка, что не отходила от Зинки. Увидев Домну, сказала музыканту:

– Погоди, Витя!.. Это же наша главная сватья в хате, бабуля Сени.

Маруся уже была в хорошем подпитии, начала представлять Домне, кто есть кто:

– Это вот мой батька и брат с женой приехали. Близко тут живут, в соседней деревне. Сонька сбегала к соседям, позвонила по телефону. Батя у нас – партизан, заслуженный человек, ему вот и телефон провели. «Запорожец» свой имеется, без очереди, бесплатно дали, как инвалиду, поэтому быстро собрались из Дерниц на молодого и его родню поглядеть!..

Куда и делось то спокойствие – Домну бросило в холод, прямо затрясло, как осинку в поле: они оттуда, из Дерниц. Но сдержала себя, не хотела выказать волнение, спрятала его от чужих глаз. Поприветствовалась с длинным, как жердина, братом-музыкантом, поцеловалась с его женой Анютой – маленькой и полной молодицей.

Вместе с невесткой поздороваться со сватьей поднялся из-за стола такой же, как и сын, высокий, ещё крепкий дедок. Полнолицый, с седыми висками, в старом кортовом пиджачке и тёплой байковой сорочке, видно, одних с Домной лет. Старый что-то проговорил. Что он сказал – она не могла в этой сутолоке разобрать. Поэтому просто протянула руку свату и тут же встретилась с ним глазами, лицом к лицу…

Она еле нашла силы, чтобы пожать протянутую руку. Окаменела. Не могла до самого вечера вымолвить ни слова. И чем больше разгоралось-гудело застолье, тем больше кричала, обливалась слезами, билась отчаянным криком её душа, а сердце не могло выдержать такого: за столом напротив неё сидел старый рыжий Свиридёнок – тот самый убийца её мужа, отца Матвея, деда Сеньки…

                                                                                                                                       1998г.

 

 

Арент Елена Линусовна

г. Таганрог

 

Мы писем ждём

 

Мы писем ждём, как потепленья.

Понять не можем – как же это:

Зачем уходим без ответа,

Без сожаленья?

 

И, став бедою настоящей,

В ночной тиши холодных комнат

Нам одиночество припомнит

Давно пустой почтовый ящик...

 

Но снова вишни кровоточат –

И в сердце умирают зимы,

Хранят прощенье от любимых

Две пары строчек.

 

И, год за годом повторяясь

И отменяя все возмездья,

Горят вишнёвые созвездья,

Нас примиряя…

1995