НЕ СПЯТ НОЧАМИ МАТЕРИ СОЛДАТ

 

Романенко Валентина Федоровна

с. Покровское

 

Не спят ночами матери солдат

 

Не спят ночами матери солдат,

Льют слёзы на подушку, засыпая.

Ну а солдаты много дней подряд

В окопах Родину родную защищают.

 

И вот им - долгожданный перекур.

Звонок домой… всего одну минутку!

- Я жив, мамуля, я ушёл от пуль,

Война здесь разыгралась не на шутку.

 

И снова в бой и вновь снарядов шквал,

И дроны, словно вороны, летают,

И кто-то раненый на поле умирал -

Его минуты как снежинки тают.

 

А мать не спит… Прошла и эта ночка.

И что-то сердце так её болит!

ЖДЁТ весточку. Ну, а душа сыночка

Уже на небе звёздочкой горит.

 

Помолимся за тех, кого уж нет,

И за живых солдат попросим Бога:

«Спаси их, Господи, от пуль и от ракет!

Пусть встретят матери сыночков у порога!»

 

 

Конюхова Галина Ивановна

с. Покровское

 

***

Мать! Короткое вроде, не броское слово,

Мама - ласковее и нежнее стократ.

Только первое шире, всей жизни - основа,

В нём рассвет васильковый, багровый закат!

 

Мама - мамочка! Милые, добрые мамы,

Необъятной России

рождённых детей.

Это слово ложится на душу бальзамом,

И ласкает звучанием всех матерей!

 

Мать - Царица Небесная с Богом-младенцем,

Солнца свет, неоглядных просторов тепло,

Синевы бесконечной дыхание, сердце,

Под покровом родиться и нам повезло!

 

Мать земля! Перед взором колышутся нивы,

Океаны, моря, вековые леса,

Города исполины, а в них торопливо

Будят зорьку с рассветом людей голоса!

 

Мать Россия! Встают лентой серой дороги,

Обагрённые кровью солдатской поля.

Монументы и Слава Отчизны, тревоги,

И церквей купола, звёзды, башни Кремля.

 

Соль и горечь страны, опалённой войною,

Гордость братских народов за доблесть бойцов.

За Победу, добытую тяжкой ценою,

За погибших в той бойне дедов и отцов!

 

Мать - любовь! Бога сила и вера надежды,

Нам дающая право по жизни шагать.

Побеждать и хранить мир заветный, безбрежный -

Достояние мира, семьи, слово - МАТЬ!!!

 

 

Кравченко Елена Алексеевна

п. Матвеев Курган

 

Вспышка. Взрыв и пустота…

И жизнь уходит навсегда.

Не торопись, мой смертный час,

Нельзя мне умирать сейчас.

 

Ведь я супруге не успел сказать,

Что лучшая она жена и мать,

Я не успел сказать: «Прости,

Прости, любимая, и отпусти».

 

И с сыном я не попрощался:

«Прости, родной, за жизнь не удержался,

Свою семью тебе могу лишь доверять,

А я вас с неба буду  всех оберегать».

 

Ах, мама, мамочка моя,

Тебе давно уже не больно.

Мы скоро встретимся,

Спешу к тебе,

Ну, чем ты недовольна?

 

Душа, прозрачна и чиста,

Летит, летит за облака…

Я стану самой яркою звездой –

Любуйтесь каждый вечер мной.

 

И каплей утренней росы

Я упаду вам всем на плечи,

Чтоб никогда не забывали вы

И СВО, и мой последний летнийвечер.

 

 

Ковылин Михаил Ильич

с. Новобессергеневка

 

Закат

 

На окнах моих тают блики заката,

Притих южный город, готовясь ко сну.

И вновь на экранах стреляют солдаты,

И новости все про Донбасс и войну.

 

Здесь – крики души и сердечные стоны,

И чувств благородных печалящий плач.

Там – Запад убийцам подносит патроны,

И жвачку смакующий черный палач.

 

И Морган с Рокфеллером жадно считают

Кровавые деньги, дающие власть,

Народы земли беспощадно глотает

Империализма открытая пасть.

 

Губители душ созерцают надменно

Блеск золота, им затмевающий свет…

О, где же ты, Бог наш, где разум вселенной?!

Неужто и там справедливости нет.

 

 

Наш гость

Галуза Алёна Юрьевна

г. Приморско-Ахтарск, Краснодарский край.

 

* * *

 

Не вынырнуть. Не выдохнуть. Зажат

Под рёбрами — жгутован и спрессован —

Ком воздуха. Прости меня, солдат,

За острый край несказанного Слова.

 

За край... "Заукраинство". Нет войне.

Забыта речь. Зверею. Спазмы в горле.

Чужая боль — своя, она — во мне.

Открыто всем ветрам людское горе.

 

Убитые, взываю, час настал:

Сомкните строй с живыми неразрывно.

Дышите. За грудиной у Христа

Весь воздух — ваш. Чуть сладкий, влажный, дымный.

 

Вдохнул Господь тот воздух на земле,

И невредимым вышел с поля боя.

Смахнул с небес звезду. В кромешной мгле

Алеют письмена, а в них — земное:

 

"Ты — русская, ты — женщина. Узри:

Солдатской плотью обрастают звуки,

И воздух, что зажат в твоей груди,

Вдыхают деды, выдыхают внуки".

 

Рука в руке, и стала ты звеном

В живой цепи держащих небо женщин.

Стоять вам до Победы суждено.

Вам имя — жизнь, не больше и не меньше.

 

 

Наш гость

Заславская Елена Александровна

г. Луганск, ЛНР

 

Птицы

 

Какие птицы в лесополосе!

В простой донбасской лесополке!

Звучит оркестр  птичий по весне,

Как только залпы артиллерии умолкнут.

 

Гляди, вот иволга!

Вот сойка!

Вот щегол!

Как будто я не штурмовик, а орнитолог!

Малиновка на мой присела ствол.

А воробьи облюбовали броник.

 

Глянь, гнёзда вьют из опто-волокна.

И ничего не ведают о смерти.

Так будто бы закончилась война.

И я не умер, а проснулся на рассвете.

2026

 

 

Сны

 

Когда ночь надвигается монолитной чёрной грядой

На умолкнувший город,

Мне особенно хочется быть с тобой.

Ни одной звезды. Тишина и холод.

 

Лбом прижавшись к стеклу,

Я смотрю в темноту,

Но какой бы она ни казалась бездонной,

Сквозь февральскую мглу

Я пробьюсь, я смогу,

Я к тебе побегу

По незримым дорогам влюблённых.

 

Поцелуй-обними,

И в глаза загляни,

Окунись в них, как в море.

Средь зимы и войны

Нам остались лишь сны…

Так нежны, так сладки,

Так реальны и так иллюзорны!

2023

 

 

Наш гость

Новожилова Ольга Викторовна

г. Краснодар

 

Озаричи. Девять дней ада

поэма

 

В марте 1944-го произошло одно из самых трагических событий Великой Отечественной войны на белорусской земле – был создан лагерь смерти «Озаричи». Зрелище, ставшее перед глазами освобождающих лагерь войск 18-го корпуса 65-й армии 1-го Белорусского фронта, было ужасно: на трех огороженных колючей проволокой площадках, было больше 30 тысяч живых… и более 20 тысяч – мертвых.  Многие умерли уже после освобождения – от тифа, которым преднамеренно заражали людей за колючей проволокой солдаты вермахта, помещая вместе и больных, и здоровых пленников.

 

–  Мамочка, мама, мне холодно, страшно.

Немцы. Дорога. Овчарки. Конвой.

За руку Женька-братишка, он старший,

Верочку держит замёрзшей рукой.

 

Самая младшая - та уж притихла,

Ей от рожденья лишь несколько дней.

Мама, собрав свои слабые силы,

Крепче прижала озябших детей:

 

–  Тише, пожалуйста, тише, родные,

Надо идти – вся деревня идёт.

Люди уставшие, полуживые,

Отдых в запрете: конвойный – убьёт.

 

Сорок четвёртый. Полесье. Дорога.

Март леденящий и люди в пути:

Гонит фашист от родного порога

Женщин, детей – всех, кто может идти.

 

Кто был слабее, иль стар, или болен,

Те уж расстреляны и сожжены.

Каждый здесь шаг у врага под контролем,

Жизнь для  врага не имеет цены.

 

Мама, споткнувшись, упала на землю,

Быстро успев лишь детишек подмять.

Вражий конвой, автоматом, не целясь,

Тут же хотел их семью расстрелять.

 

Верочка, быстро поправив рубашку,

Выползла, вдруг, улыбнувшись  ему.

Видно, понравилась яркая пряжка:

Он усмехнулся деянью сему.

 

И, опустив автомат, торжествуя,

Фриц из кармана гармошку достал.

Старую (видимо – память!), губную.

Трогать ни мать, ни малышку не стал.

 

Так, улыбаясь, пошёл вдоль колонны,

Лихо играя весёлый гавот.

Брёл под гармошку, с болезненным стоном,

Тихо молясь, наш уставший народ...

 

Вечер. Пригнали к раскрытым воротам:

Вышки. Колючий барьер. Пустота.

А впереди – лишь под снегом болото:

Согнан народ для живого щита.

 

Вражий план жуток. Жесток и продуман:

Коль уж позиции с лета сдают,

От населения, тихо, без шума,

Нужно избавиться – сами помрут.

 

Люди – везде, кто на кочках болотных,

Кто – под деревьями, кто – подо мхом.

Тиф, надвигаясь, кружит самолётом,

С чёрным, стремящимся вниз, веществом.

 

Пить можно только из грязных прогалин.

Там – нечистоты и трупов уж тьма.

И на промёрзшей земле засыпая,

Тяжко мечтали о жаре костра.

 

– Мамочка, мама, так хочется кушать.

Холодно очень. И хочется пить.

Но, вместо пищи, был послан им ужас,

Призванный мирных людей изводить.

 

Бросили хлеб, как-то раз, как собакам –

Горький эрзац, из опилок сырых.

Съеденный жадно людьми в полумраке,

Мало кого, он оставил в живых.

 

– Тише, не плачьте, родимые, тише.

Чуточку нужно ещё потерпеть.

Вот, из болота черпнём тёмной жижи...

Снег уже съеден... Да, где ж нам успеть...

 

Чтобы согреться – сходились у сосен,

Плотно прижавшись под небом ночным,

Минус пятнадцать. Мороз смертоносен

Раненым, маленьким, старым, больным.

 

Крайне тревожно, но всё же светает,

Страшное зрелище тихо открыв:

Холмики с трупами снег засыпает

Без церемоний, обрядов, могил.

 

Женщина мёртвая, полураздета,

С деревом, будто навеки слилась.

А на груди – ждущий солнца и света,

Мёртвый младенец. Жестокость и грязь.

 

Трупы везде: под деревьями, в ямах,

Будто скосили нещадной косой.

– Что ж еле дышишь ты, мамочка, мама,

Чёрные щёки. Под чёрной сосной.

 

Женька просил, задыхаясь, у немца,

Ложку тушёнки оставить на дне.

Мелко дрожа своим худеньким тельцем:

–  Мне бы для мамы, для мамы... Не мне!

 

Бросил в мальчишку сверкнувшую банку.

– Лопнуть тебе, даже вылизал, гад!

Вывернул душу б свою наизнанку –

Только бы маме в грязи не лежать.

 

В месте чудовищном – мысли невольны:

Завидно тем, кто навеки затих.

Им уж не холодно, им уж не больно,

Есть им не надо, не мучает тиф.

 

Здесь повезёт выжить очень немногим,

В лагере смерти, где царствует ад.

Лица опухшие, руки и ноги,

И матерей – обезумевший взгляд.

 

Что же сегодня такое творится?

Вновь – злодеяния гнусных зверей:

Бьют всех прикладами, чёртовы фрицы.

Мёртвый, живой – вся земля шевелится,

Все вперемешку... За жизнь зацепиться б...

С каждым мгновеньем страшней и страшней.

 

–  Мамочка, мама, зачем же забрали

Нашу сестрёнку, она ведь жива!

Сбросили в ров, где живые стонали.

... Мать без сознания. Тиф. Тишина.

 

Бросился дед в эту кучу людскую,

Олю достав, так её нарекли.

Тихую. Жалкую. И – неживую:

Слёзы по грязным щекам потекли.

 

Дети есть дети, в кружок собирались,

Кто-то на шухере, им не впервой.

Тихо просили, вокруг озираясь:

 – Люда, про Родину песню нам спой!

 

Песни о Родине пели в «Артеке»,

Помнила Люда простые слова.

Пела тихонько страдающим детям.

Пела, пока их фашист не застал.

 

Вырвал из круга он девочку резко:

"Хей, партизанин! Гори ты в аду!"

И на груди, раскалённой железкой,

Пятиконечную выжег звезду.

 

Ночью гремело, вокруг громыхало,

Слышен снарядов был яростный звук.

Узникам утро тотчас подсказало –

Стали  ворота открытыми вдруг.

 

Нет больше немцев на вышках охранных.

Смута. Сомнение. Радость и страх.

Двое, в халатах заснеженных, странных.

–  Наши? Чужие? Всего в двух шагах!

 

Но заминирован лагеря выход.

Узникам нужно чуть-чуть подождать...

Спешка. Толкания. Неразбериха.

Взрывы. Ранения. Смерти опять.

 

Ищет племянницу тётка Ходосья,

Едут из лагеря грузовики.

– Что же ты делаешь, Бога побойся!

Бросилась, слабые сжав кулаки,

 

Видя мужчину, который прицелясь,

Смотрит на девочку. Раз – и щелчок.

– Корреспондент я военный. Надеюсь,

Будет теперь всё у вас хорошо.

 

Так фотография и появилась:

Маленькой узницы жизни виток.

С чьей-то рубашкой, которая сбилась,

Голову кутая, словно платок.

 

Знает весь мир этот памятный снимок:

Сорок четвёртый. Озаричи. Ад.

Скорбь на Полесье. Безумства фашизма.

Верочкин, верящий в лучшее, взгляд.

 

Рвётся к свободе людская лавина.

С метр шириною расчищен проход.

Вот, зацепившись подолом за мину,

Падает женщина в тину болот.

 

Километровая встала колонна.

А с перебитых конечностей – кровь.

Боль исказила лицо обречённой...

Мать видит сына сквозь тяжесть зрачков.

 

Жоре четырнадцать. Слез, не стесняясь,

Маму обнял, к ней на землю прилёг:

– Мама – всё плачет он, воздух  хватая,

– Мама – рвёт горло тяжёлый комок.

 

Сказано было – стоять здесь опасно,

Немцы, возможно, начнут артналёт.

– Брось меня, Жора! Рискуешь напрасно!

Слышит. Не бросит. Один не пойдёт.

 

– Надо, сыночек, иди, ты же молод,

Жизнь впереди. И тебе надо жить.

Бил по сердцам их невидимый молот...

Силой парнишку пришлось уводить.

 

Вот, вдалеке показалась деревня.

Дом неестественно белый. И пар

Облаком пышным – из окон строенья.

Что же таит в себе этот ангар?

 

Снова спасенье непрочно и хрупко.

Тётке  пришлось ребятне приказать:

– Глубже вдыхайте внутри душегубки,

Чтобы недолго пришлось умирать.

 

К счастью, не газ это был. Просто баня:

Мыло, тазы... Рвался пар из дверей.

Печь. И на ней, в закипающем чане,

Грелась вода, согревая людей.

 

Ад позади. Дезинфекция, сера,

Вещи прожарены жгучим костром.

Каша – всего по три ложки. И – вера.

С каждой секундой и с каждым глотком.

 

В памяти узников – боль потрясений,

Жуткие кадры всплывают во сне.

Нет срока давности у преступлений!

Нет – геноциду! Фашизму! Войне!